Исследования

Тотчас же после освобождения Парижа (25 августа 1944 г. ) было сформировано временное правительство "национального спасения" во главе с Шарлем де Голлем, олицетворявшим и Сопротивление, и надежды на великую Францию. В составе правительства были коммунисты, завоевавшие авторитет тяжелой ценой ("партия расстрелянных"). На парламентских выборах в октябре 1945 г. компартия получила более четверти голосов избирателей; вместе с другими партиями, представлявшими Сопротивление (социалисты, левые католики),— свыше трех четвертей голосов. Правые "традиционные" партии — всего 15%.

Если б стоило всю щедрую россыпь писательских имен последних десятилетий распределить по разные стороны черты, делящей их на экспериментаторов и традиционалистов, Леклезио, без сомнения, занял бы место среди первых, причем довольно далеко от пограничной полосы. С эксперимента он начал и пока его продолжает, хотя и решительно изменив направление поисков. Леклезио никогда не называли вместе с неороманистами, при том, что его первые шесть-семь книг могут быть рассмотрены в известной мере как классика неороманного письма.

Однако и реальная биография Мальро, потерпевшего неудачу на бирже, задумавшего поправить дела продажей кхмерских барельефов богатым кол-лекционерам и повторить романтические приключения любимых поэтов и удачные авантюры полковника Лоуренса, достаточно богата событиями. Отправившись с другом в джунгли, он был задержан местными властями по обвинению в расхищении национального достояния и приговорен к трехгодичному тюремному заключению. И хотя поданная апелляция и хлопоты жены, вернувшейся в Париж, чтобы организовать общественное мнение, сократили срок пребывания в неволе до нескольких месяцев, их оказалось достаточно, чтобы внушить будущему романисту стойкую ненависть к колониальному режиму и дать материал для многих страниц будущих книг и политических статей.

К тому же и во Франции долго не приходила пора даже для серьезного изучения и научного издания Поля Элюара (скончавшегося в 1952 г. ). Полное собрание его сочинений (том I и И) вышло в Париже в серии "Библиотека Плеяды" только в 1968 г. Никто в 60-е годы не помышлял о подобном издании Бретона, который продолжал писать и направлять поредевшие во Франции ряды сюрреалистов. Первые два тома научного издания Бретона вышли в 1988—1992 гг. , и второй попал к нам в страну только весной 194 г. 3. Первые два тома не охватывают произведений Бретона последних 25 лет его жизни. В них не могли войти разъясняющие суть сюрреализма талантливые сборники статей позднего Бретона — "Выход на волю" (1953) и "Молодецкая перспектива" (1970, посмертно), для изучения которых был бы весьма полезен научный комментарий.

Пожалуй, наиболее непривычен для его манеры роман "Семейная хроника", построенный как сюита из пятнадцати частей, связь между которыми совершенно произвольна. В этих главах-новеллах рассказы о родителях, жене, дочери писателя перемежаются с историями вымышленных персонажей, с которыми он связан как бы семейными узами, потому что они рождены его фантазией, потому что они помогают ему вновь и вновь разобраться в проблемах, которые по-прежнему мучат его. Ему даже кажется, что память — это страшное для человека бремя, и, сбросив его, он может почувствовать себя свободным.

В романах "Перед войной" (1971), "Тебе суждено покинуть Флоренцию" (1983) и "Черный Пьерро" (1986) звучит мотив извечной борьбы добра и зла, но здесь зло (в отличие от романа "Зимний дворец") не абстрактное понятие, а воплощено в конкретных людях (медик-шарлатан Ибост в "Перед войной", циник-богач Шарль Мерлин в "Черном Пьерро"; авантюрист Прадос в "Тебе суждено покинуть Флоренцию"). Но автора совсем не увлекает процесс "разоблачения". В отличие от писателей-реалистов XIX в. он не тратит сил на доказательства жадности, эгоизма или вероломства. Зло и люди, творящие его, существуют — это следует принять как данность. Проблема для Роже Гренье состоит в другом — как строить с такими людьми отношения?

Роман "Голубой гусар", который прославил своего автора, был, в сущности, продолжением "Шпаг" (на это указывал и сам писатель), однако представлял собой более зрелое и более сложное произведение. Роман построен по принципу сменяющих друг друга внутренних монологов десяти различных персонажей, среди которых главный герой "Шпаг" Сандер играет важную, но не исключительную роль. Поскольку события, происходящие в романе, высветлены "прожекторами" десяти сознаний, то, соответственно, картина мира дробится и мерцает. Однако в задачу Нимье едва ли входила идея "модернистской" демонстрации невозможности создать цельную картину мира. Скорее, напротив, путем слияния неслиянных голосов Нимье стремится создать образ сложной и порою парадоксальной истины.

Монета — мельчайшая частица государственной власти, на ней — эмблемы кесаря, и повесть о борьбе с политическим злом — фашизмом, попытке практического сопротивления злу через тираноубийство. С другой стороны, если тщательно анализировать систему персонажей, становится очевидно, что соединения людей не столько случайны, сколько обусловлены в большинстве случаев родством, любовью, мечтой, общими идеями, и все герои в итоге выстраиваются в единую замкнутую цепь. Взамен случайности появляется необходимость, даже детерминизм. В несколько гротескном виде та же мысль высказывалась Юрсенар по поводу семейной истории: несколько родственных семей образуют сети (reseaux), сколь угодно растягивающиеся во времени и пространстве, и в ретроспективе прошлого все люди так или иначе оказываются связанными друг с другом.

Как и в известной повести Павла Вежинова, необычайные способности Нахи здесь символ преодоления "земного притяжения", земной вражды, зависти, жажды власти, законов той самой "тотальной войны", которая задавала тон в романах 60-х годов. Все, кто знает и любит Наху, то говорят с грустью о ее исчезновении — таким натурам больше нет места на земле; то уверяют, что она — повсюду. Если солнце сегодня не жжет, а греет, если облако приняло форму, которая заставила тебя улыбнуться, если по стеклу скользнул веселый солнечный зайчик, если кто-то дружелюбно взглянул на тебя из окна напротив — значит, Наха рядом. "Ты теперь не одинок. Куда бы ты ни шел, ты знаешь, что Наха с тобой, смотрит на тебя".

Ниспровергая и разрушая театральные формы, представлявшиеся ему сами по себе олицетворением сегрегативности современного буржуазного общества, он практически вывел свое творчество за пределы драматического искусства. И каждая его новая работа (а их отделяют друг от друга годы) служит новым подтверждением того, что Гатти продолжает верить в правильность избранного им пути. Любая синхронистическая таблица, сопровождающая литературоведческий труд о французской литературе последнего двадцатилетия, ставит рядом с феноменами историческими феномены научно-технические. Создание первого французского компьютера, появление первой клеточки банка памяти, вобравшей в себя тысячи печатных типографских знаков, удавшийся эксперимент зарождения живого существа в стеклянной колбе — все это исподволь влияло на отношения человека с миром не меньше, чем общественные катаклизмы. "Пражская осень" (август 1968 г. ) после "парижской весны", отставка де Голля и крушение единого блока левых сил (1977), приход к власти правительства социалистов (1981), создание общеевропейского парламента, высадка французских войск в республике Чад, завершение войны во Вьетнаме (1973), ввод советских войск в Афганистан — эти события осмыслялись в контексте вызревшей за последнее десятилетие убежденности, что в атомной войне не будет ни победителей, ни побежденных.

На тропизмах — неуловимых движениях души, не поддающихся определению, построены книги новеллиста Жан-Лу Трассара. Ни про одну новеллу сборника "Ручейки без имени и значения" (1981) нельзя сказать, о чем она, что в ней "происходит". Будто подчиняясь совету Натали Саррот повернуться лицом к неприметным событиям, переживаниям и, наведя микроскоп, увидеть их укрупненно, Трассар воссоздает тончайшие переливы ощущений. Поясняя, почему нет в его рассказах ни сюжетов, ни событий, автор делится опасениями, как бы "история не получила слишком определенного начала и конца, в то время как явление, к которому мы прикоснулись, имеет глубокие корни, уходящие за грань познаваемого, и не завершается после того, как его опишешь, покрывая рябью воду наших дней, звуча в немоте наших лиц". Жан-JIy Трассар обещает не рассказывать историю, а только "коснуться ее".