Чувство это спрятано, заслонено или заменено мужеством

Но еще более существенны для писателя философские размышления о смерти; смерть — предельная несвобода, после которой ничего уже не может быть изменено. Изображение духовного мужества человека, попавшего в экстремальные условия, но несломленного, ведущего себя достойно даже в нечеловеческих условиях тюрьмы или войны, требует высокой степени концентрации рассказа. Это особенно характерно для романа "Надежда", в котором событие следует за событием.

Герои воюют, звонят по телефону, идут, бегут, едут, пересекают улицы с реальными названиями. . . Создается впечатление однообразия, повторения первоначально заданной ситуации, "необработанности сырого материала". Именно как заготовку "для возможного романа", "наполовину репортаж, наполовину хроникальное повествование о некоторых событиях испанской войны" определяет "Надежду" Н. Я. Рыкова15. Напротив, лучшим романом считает "Надежду" Е. П. Кушкин16. При всей неоднозначности оценок, думается, что мы имеем дело и с вполне определенной жанровой формой, столь значимой для XX в. , когда роман "пошел на сближение с философией, политическим эссе, включил в свою орбиту документ, репортаж, элементы научной и деловой прозы"17.

Особенность "Надежды" видится и в создании нового героя. Мысль о возможности подчинения себя общей цели характерна для Мальро в 30-е годы. Испанская война — пора наивысших надежд. "Время, когда мы думали, что республика может победить,— писал участвовавший в событиях рядом с Мальро Хемингуэй,— было самым счастливым временем в нашей жизни"18. Этот оптимизм, заявленный Мальро и в названии романа, объясняет преображение структуры — через усиление связи индивида с другими — интербригадовцами, крестьянами, народом.

Жизнь, смерть и сама судьба' осмысливаются в "Надежде" по-иному, чем в "Завоевателях" или "Королевской дороге". Вместе с тем "Надежда" вбирает в себя проблематику прежних романов, особенно непосредственно предшествующих — "Годы презрения" и "Удел человеческий". В "Завоевателях", как и в реальном революционном движении первых двух десятилетий века, по словам Мальро, доминировал другой человеческий тип. Герои ощущали, что когда-нибудь наступит их день, но не при их жизни.

Это было как утопия.