Национальная трагедия 1940 года дала рождение новой поэзии.

Негромким голосом звал людей к счастью и будил их на борьбу Поль Элюар; он произносил слова обыденные и простые, и привычный уголок маленького уюта словно по волшебству вписывался в огромный мир исторических потрясений, становился живой частью этого грозного мира. В новую поэзию вливались свежие силы, своеобразные молодые голоса. По-новому раскрывался талант Гильвика; поэтами Сопротивления стали Жан Марсенак, Пьер Сегерс, Клод Серне, Жак Гошрон; посвоему, подчас в усложненных, метафизических образах, защищали человека от фашизма Пьер Эмманюэль, Андре Френо, Жак Превер; воспевали простые радости жизни РенеГи Каду и его друзья по «рошфорской школе»: Жан Руссело, ЛюкБеримон, Жан Буйе; их поэзия полей, хлеба, дружбы, любви была ответом и на заумь иных их собратьев, и — прежде всего — на культ грубой силы, провозглашавшейся тевтонскими «сверхчеловеками».
(Кончилась война, и многие французские поэты вернулись к исследованию самых общих — и потому зачастую туманно трактуемых — категорий человеческого бытия. Довольно густо произрастает во Франции поэзия «герметическая». И в строках, вполне традиционных но форме, и в зашифрованных к поэмах» и «антипоэмах» она утверждает свое право быть равнодушной к жизни. Ибо поэт, по убеждению ее теоретиков, обитает в своей реальности, где, как выразился один критик, протяженность времени не имеет общей меры с временем, отмечаемым нашими будильниками и морщинами. Относительно «своей реальности» можно было бы и не спорить: всегда у каждого большого художника реальность—«своя»; все дело, видимо, в наличии или отсутствии «общей меры» двух миров — поэтического и реального...