Камю противопоставляет американскому роману творчество Пруста

Оно результат раскрытия внутреннего самообмана, результат прозрения. Кламанс искренне верил в свою гуманность. Он с истинным жаром защищал в суде сирот и вдов, любил переводить через улицу слепых и подписывать декларации протеста.

Если бы не слишком большая слабость к женщинам, он мог бы даже порассуждать о собственной "святости", ибо в нем было нечто от Тарру. Но с течением времени Кламанс обнаружил, что гуманность прежде всего идет на ублажение его прихотей. Он был поражен открытием.

Его реакция поначалу была беспорядочной. Он принялся пугать атеистов богом, а либералов — своей одой полиции. "Я хотел разломать красивый манекен,— объясняет Кламанс,— каким я повсюду выступал, и показать всем, чем набито его нутро". Обнаружив "двули- кость человеческой природы", Кламанс обнаруживает лживость окружающих. Словно заимствуя категорию "серьезности" из словаря "Бытия и ничто" Сартра, он утверждает: "Я никогда не верил, что дела, заполняющие человеческую жизнь,— это нечто серьезное.

В чем состоит действительно "серьезное", я не знал, но то, что я видел вокруг, казалось мне просто игрой — то забавной, то надоедливой и скучной". Не желая более лгать себе и другим, Кламанс оставляет адвокатскую деятельность и отправляется в Амстердам, где, уйдя в "подполье" кабаков (он своеобразный "человек из подполья"), становится ловцом человеческих душ. Он кается в прошлых прегрешениях, но в покаянии слышатся все сильнее посторонние нотки, как в музыкальной пьеске Лямшина (из "Бесов"), где "Марсельеза" постепенно превращается в пошленький вальсок. "Я продолжаю любить самого себя,— признается Кламанс,— и пользоваться другими". В этом положении он "обрел счастье". Правда, в глубине души он иногда сознает, что это не счастье, а скорее его суррогат, и "порой, но очень редко" он слышит "отдаленный смех" и его охватывает вновь смятение.

Но он знает, как поступить в таком случае. Нужно обрушить "на все живое и на весь мир" бремя собственного уродства, и все немедленно встанет на свое место. И хотя много лет по ночам в ушах Кламанса звучит его призыв к девушке-утопленнице кинуться еще раз в воду (он был однажды пассивным свидетелем самоубийства), чтобы у него возникла возможность спасти обоих: ее и себя,— однако он опасается, что будет пойман на слове и придется в самом деле прыгать, а "вода такая холодная!".