Франсуа Мориак

Подобно их создателям герои ведут дневники, пишут длинные письма-исповеди. Но писание и чтение в романе — отнюдь не нейтральный процесс, это такое же событие, как любовь или убийство, оно нередко заменяет или предвосхищает их. Герой-повествователь противоречит исходным принципам католической прозы: взяв в руки перо, он сам становится посредником между двумя мирами, обретает талант романиста, его наблюдательность, граничащую с ясновидением (как сельский кюре у Бернаноса, визионер Манюэль у Грина). Процесс письма преображает его: познав себя, став тем, кто он есть, он из раба превращается в хозяина, делается равным Творцу, бросает ему вызов — а значит, переходит на сторону Врага.

Такого героя трудно притащить насильно к спасению, ведь, как говорит аббат Форка в романе "Черные ангелы": "Когда мы творим добро, Бог действует в нас и вместе с нами; каждое дурное дело, напротив, принадлежит только нам. Во зле мы становимся как боги. . . ". Автору нужен косноязычный, ограниченный, недогадливый персонаж — и он либо рвет, портит дневник героя, как Бернанос, либо передает повествование другому, и новый текст уравновешивает прежний, делает его из истинного субъективным,— так поступает Грин. Мориак в "Клубке змей", используя разрушительную силу дневникового самоанализа, оборачивает ее против героя, вынуждает его отречься от себя, признать тщету всей своей жизни, стремлений, идеалов и, пустого, заново родившегося после смерти, приводит к Богу.