Исследования

Идея несвободы индивидуума, выраженная в столь острой художественной форме Ф. Кафкой, получившая столь детальный социальный, классовый анализ у Б. Брехта и трагический отсвет в драматургии экзистенциалистов, герой которой платил дорогую цену за право на самоутверждение в абсурдном мире, оборачивается в драматургии "анти-театра" безразличием и пассивностью, стремлением переложить свою "миссию" на чьи-то плечи. Предпосылки такой модели человеческого поведения содержатся в самом утверждении метафизичности абсурда, на которую неизбежно наталкивалось мятущееся, зовущее к активным поступкам сознание экзистенциалистского героя. Зачем действовать, зачем "ввязываться в историю", если мир абсурден и в нем все равно ничего нельзя изменить?

В статье "Г-н Мориак и свобода", явившейся предвоенным манифестом эстетики нарождающегося экзистенциализма, Сартр, в сущности, разделил точку зрения Пруста, упрекнув Мориака в беззаконном обладании "божественным", всевидящим взглядом на своих героев. Но в своей прозе Сартр шагнул назад по сравнению с Прустом, заставив персонажей быть носителями известных философских идей. Экзистенциализм скорее развивал в прозе традиции национального философского романа в духе Вольтера, нежели отражал новейшие представления о человеке, сложившиеся во фрейдизме, немецкой феноменологии, философской антропологии XX в. в целом. Экзистенциалистская проза писала о старом человеке, рассуждающем о новых ценностях или же их отсутствии.

ПАТРИК МОДИАНОПисательская судьба Патрика Модиано сложилась счастливо. Его первый роман — "Площадь Звезды" (1968) был сразу замечен критикой и получил две литературные премии. Несмотря на молодость писателя (он начал работать над книгой, когда ему едва исполнился 21 год), в этом романе уже четко обозначилась основная этическая и эстетическая проблематика его будущего творчества. В следующих двух романах — "Ночной дозор" (1969) и "Бульварное кольцо" (1972), тесно связанных с первым, еще идет "набор высоты": четче обозначается проблематика, уточняются художественные принципы. И хотя овладение мастерством еще продолжается, оба эти романа сразу же поставили Модиано на заметное место в современной французской литературе.

Глубокая психологическая мотивированность поведения героев, пристальное внимание к индивидуальным человеческим судьбам, характерные для фильма "Загон" и автобиографической пьесы "Воображаемая жизнь мусорщика Огюста Г. " (1960), контрастируют с почти плакатной публицистичностью драматических произведений Гатти 60-х годов. В лучших своих пьесах: "Публичная песнь перед двумя электрическими стульями", "Одинокий человек" (1964), "Страсти по генералу Франко" (1965), "В, как Вьетнам" (1967) — драматург стремится сочетать интерес к отдельному человеку с пристальным анализом социальных и политических явлений, вовлекающих индивидуума в свою орбиту и в конечном итоге определяющих его судьбу. Отрицательные герои его пьес, силы подавления и угнетения, не персонифи-цированы, а представляют собой собирательный, часто абстрактно-гротеско- вый образ. Это обезличивание отнюдь не связано у Гатти (как, скажем, в произведениях "театра абсурда" с универсализацией понятия зла; его обличительный пафос имеет четкий и определенный адрес.

Счастье не отрицается: о нем попросту не говорится. Глубинный трагизм подобного мировосприятия осознается героем как данность, как непреложный закон бытия. ?Через все творчество Мальро проходит мысль о смерти. Он часто описывает, как умирают — от лихорадки, удара кинжалом, от пуль, ран, удушья на виселицах, как сгорают живьем и накладывают на себя руки.

Рэмон Кено (1903—1976) из всех поэтов XX в. с наибольшей теоретической основательностью занялся проблемами поэтического языка. Он сделал в этой области едва ли меньше, чем для своего времени, например, Франсуа Малерб. Рэмон Кено поставил перед французским языком задачу расширить смысловой спектр, вобрать богатство разговорного языка, сталкивая и сопоставляя синонимы, омонимы, максимально усиливая насыщенность переносных значений. Первые публикации Рэмона Кено появились на страницах "Революсьон сюрреалист". Кено не увлекался ни составлением теоретических манифестов, ни практикой автоматических сновидений.

Камю противопоставляет американскому роману творчество Пруста: "Если мир американского романа — это мир беспамятных людей, то мир Пруста — это самая память". Углубляясь во внутренний мир человека, Пруст не забывает о реальности: "Он не совершает ошибку, симметричную ошибке американского романа, не уничтожает машинального жеста. Напротив, он объединяет в высшем единстве утраченное воспоминание и сегодняшнее чувство". "Подлинное величие" Пруста, по мнению Камю, состоит в том, что он создал "Обретенное время", которое воссоединило разорванный мир и придало ему смысл. Каким смыслом обладает покаяние Кламанса?

Ее вызвала любимая Рокантеном мелодия американской джазовой песенки, которую Мадлен завела на граммофоне в честь отъезжающего клиента. Вслушиваясь в хорошо знакомую мелодию, Рокантен вдруг обнаруживает, что мелодия не существует, ее нельзя "схватить", разбив пластинку; она вне вещей, вне неимоверной толщи экзистенции, в ней нет ничего лишнего, это все остальное — лишнее по отношению к ней. Она не существует — она есть.

Публикация "Алексиса" положила начало необычайно продуктивной декаде в творчестве писательницы. "Алексис" был удостоен приза Рене Вивьен (на гонорар была куплена красивая голубая ваза), и уже через год появилась повесть "Новая Эвридика", в 1932 г. — "Пиндар", в 1934 г. — "Смерть в упряжке", "Динарий мечты", в 1936 г. — "Огни", в 1938 г. — "Сны и судьбы"; "Восточные новеллы"; в 1939 г. — "Последний выстрел". Разные по жанру, эти произведения объединяет авторская философия, особое понимание человека и отношений между полами. Уже в "Алексисе" наметилась сюжетная схема, которая затем легла в основу подавляющего большинства поздних вещей: любовный треугольник — двое мужчин и женщина, герой колеблется между любящей его женщиной и молодым человеком, которого он любит. В итоге женщина, как правило, приносится в жертву ради гомосексуальной любви.

Этими книгами был открыт путь к серьезному переосмыслению опыта истории. 1968 год, политическая активность французского народа в дни "красной весны" дали и новые импульсы для художественного изучения прошлого. "Потребительской лихорадке" и анархическому протесту против нее многие писатели противопоставили подлинно трагические страницы истории Франции, анализируя урок давних лет как предысторию современности. В эти же десятилетия обострился вопрос о роли социалистических идей в истории человечества, о результатах практики социалистического строительства в России и странах Центральной Европы. Если в 20-е годы очень многие зарубежные писатели видели в Советском Союзе идеал осуществления вековой мечты человечества о социальном равноправии; если в 30—40-е годы с критикой советского неправового государства выступали в основном зарубежные деятели культуры, не разделявшие идеалов социализма, то в 50—80-е годы, по существу, все писатели левых взглядов, сохраняя верность социалистической идее, перешли к резкой критике "реального социализма", т. е. того варианта общественного строя, который возник в России.

В обществе, где "на излете" были героические идеи эпохи Сопротивления, где потребительская психология завоевывала все новые плацдармы, автор "Реального мира" хочет писать по-новому: Быть понятым людьми пора настала, При этом помня и о тех, кто глух, — скажет он в поэме "Неоконченный роман". И не менее убежденно — в книге "Я открываю карты": "Я далек от того, чтобы гордиться своим положением зрячего среди слепых и не очень-то дорожу способностью видеть, если она не разделена другими". Как разделить с людьми эту зоркость видения? Если писать по-старому, тебя могут не понять. "Быть понятым" — отнюдь не означает быть легко понятым. Здесь другое: тебя должны услышать, понять твою тревогу не только твои единомышленники.