В статье "Г-н Мориак и свобода"

Именно здесь коренилась неадекватность. "Театр абсурда", в лице Ионеско и Беккета предложил такого рода поэтику, когда рассуждения превратились в самую плоть персонажа: он стал не носителем, выразителем идей, а новой реальностью. Но эта реальность существовала не сама по себе, а была вписана в контекст культуры (то же самое наблюдалось у обэриутов), которой как бы тем самым выносился вотум недоверия. Вот почему "театр абсурда" можно считать скорее театром своеобразного протеста, зависящего от самого объекта протеста и имеющего поэтому временное значение. После того как традиционная культура в смущении отступается от обладания монополией на истину, "театр абсурда" обнаруживает свою однобокость, утрачивает остроту и злободневность, то есть проявляется его "функциональность".

В этом одна из примет современной французской культуры, вплоть до постмодернизма: каждый тезис весьма активно получает свой антитезис, пресыщенность тезисом наступает стремительно: ангажированная литература получает свой антитезис в виде дезангажированной литературы начала 50-х годов (Р. Нимье и связанная с ним школа "голубых гусар"), достаточно ангажированной в своей дезангажированности. Вот почему литературный процесс постоянно дробится на диалектически полярные пары: на каждый "реализм" во Франции есть свой "модернизм". "Новый роман" также возник как корректив, возведенный к традиции, как сумма претензий к ней.

Его бытование во французской культуре в значительной степени характеризует ее самое. Что можно сказать сейчас о "новом романе"? Несмотря на прогнозы, он до сих пор еще не умер. Он не умер, но и не убил, как опасались одни и жаждали другие, старый добрый роман с завязкой, развязкой, страстями и переживаниями.

Ныне "новый роман" остепенился, потерял былую агрессивность, сам подвергся атакам "слева", со стороны неоавангардистов. Повернувшись к его истокам, можно со спокойной совестью сказать, что "новый роман" с его страстью к литературному бунтарству был порожден в конечном счете не тягой к формалистическому экспериментаторству, а своеобразной верой в возможности литературы адекватно отразить, а затем и преобразить реальный мир.