Читателям

Универсальная одаренность Адриана, его любовь к Греции, разумная гуманность, ставка на нераскрытые возможности людей побудили Юрсенар, пренебрегая историческими мерками, назвать его "человеком Возрождения". Эта эпоха давно привлекала внимание писательницы и, очевидно, была созвучна ее настроениям своим культом учености, свободными языческими обертонами, географической открытостью. Человеком Возрождения можно было бы окрестить и саму Юрсенар. Однако, если не ограничиваться данными аспектами, можно вспомнить, что «эпоха Возрождения породила две противоположные модели мира: оптимистическую, тяготеющую к рационалистическому, умопостигаемому объяснению Космоса и социума, и трагическую, воссоздающую иррациональный и дезорганизованный облик мира (вторая модель непосредственно "втекала" в культуру барокко). Первая модель строилась на основе рационально упорядоченной античной мифологии, вторая — активизировала "низшую мистику" народной демонологии в смеси с внеканонической ритуалистикой эллинизма и мистицизмом побочных еретических течений средневекового христианства. . . Вторая модель нашла свое выражение в сочинениях Я. ван Рейсбрука, Парацельса, в произведениях А. Дюрера, образах И. Босха, М. Нидхардта, П. Брейгеля-старшего, культуре алхимии и др. »35 Образ Адриана, без сомнения, тяготеет к первой модели, а вот вторую воплощает Зенон — герой второго крупного романа Юрсенар "Философский камень" (1968).

Шаброль вошел в послевоенную французскую литературу как наследник гуманистических традиций классического реализма, воспринявший демокра-тические идеалы Гюго и Золя. Подводя итоги, уточним некоторые особенности художественного метода Шаброля. Решение вопроса о художественном методе писателя представляется не столь простым, как это может показаться на первый взгляд.

Маршруты Огана ("Книга бегств", 1969), обозначаемого чаще инициалами М. Ч. (т. е. Молодой Человек), не ограничены уже городом и близлежащими окрестностями, пролегли по всем континентам: Земли ислама и Будды, небоскребы и индейские резервации — каждую страну Оган покидает спешно, словно вот-вот на нее должна обрушиться катастрофа. "Никто об этом не знает. Ни мужчины, ни женщины, ни деревья, ни скалы, ни облака — никто. А ведь это произойдет, может быть, через несколько минут. Ослепительная вспышка рассечет небо, и вся земля станет вулканом".

Отклики на алжирские события нередко появляются во французской прозе 60-х годов (назовем хотя бы роман Ж. Кюртиса "Дикий лебедь", 1962, темпераментно воссоздающий реакцию молодых парижан на окончание войны), в 70-е годы уроки французского участия в судьбе Алжира осмыслил Б. Клав ель (роман "Молчание оружия", 1974), но большой темой французской литературы они так и не стали. По мнению исследовательницы современной французской литературы Жермены Бре, "Война в Алжире. . . была последним моментом политической мобилизации французских интеллигентов как наставников и глашатаев спасительных революций. После 1968 г. один только Сартр, покровительствовавший студенческим маоистским группировкам, так никогда и не отказался от этой роли". Заключив Эвианские соглашения (1962) и сняв со страны тягостное бремя алжирской войны, правительство де Голля—Помпиду стало проводить активную внешнюю политику, главной целью которой была защита национального суверенитета Франции и возрождение ее международного авторитета. Известны слова де Голля: "Я думаю, что Франция, лишенная величия, перестает быть Францией".

Большую часть своей жизни Ж. -П. Шаброль провел в Севеннах (горном массиве южной провинции Лангедок), среди крестьян и шахтеров. Его отец был сельским учителем в Шамбориго. "Мне легко писать о народе,— говорит Шаброль,— и я люблю это.

Я говорю о том, что вижу, что трогает меня. Я счастлив, но я не выбирал. Я плохо знаю салоны, высший свет, у них свои писатели". Учеба в лицее была прервана войной. Шаброль уходит в партизаны, воюет в Севеннах, потом присоединяется к частям регулярной французской армии и заканчивает войну в Германии.

Самоубийство Зенона — результат серии выборов, отмечающих его разрыв с установлениями эпохи. Уход из семьи, отказ от духовной карьеры, несогласие на долгую службу при каком-либо монархе, опасные дружбы и, наконец, добровольное возвращение в родной город, где, как интуитивно чувствует Зенон, его ждет смерть,— все эти сужающиеся круги судьбы в конце концов приводят Зенона в тюрьму с неизбежностью осознанного фатализма. Та же структура отражена в пространственных метафорах замкнутости и разомкнутости, организующих текст.

Ануй 60-х мало чем отличается от Ануя 80-х, и потому, вероятно, не будет большим насилием над принципом хронологического исследования разговор о двух последних деся-тилетиях его творческого пути в разделе о литературе 50—60-х годов. Тем более что в 70—80-е годы Ануй окончательно слился с "театром Бульваров", оставаясь признанным его лидером, но не имея никакого отношения к тем процессам, которые происходили во французском театре "вне бульварного кольца". И вряд ли стоит упрекать критику, которая, признавая лидерство Ануя "на Бульварах", предъявляет к нему иные требования, памятуя о его прошлой принадлежности к "драме идей". Требования, которые никому не придет в голову адресовать таким мэтрам бульварного театра, как, скажем, Марк-Жильбер Соважон или Андре Руссен.

Лишь в правдоподобном, а не фантастическом мире могут реализовываться, обретая плоть и кровь, идеальные законы, управляющие вселенной. Католические романы насыщены подробными описаниями домов, вещей, лиц, запахов, красок. Но еще Жюль Барбе д'Оревильи в сборнике "Дьявольские повести" (1874) утверждал, что реальность фантастична. Мориак и Грин согласно полагают, что жизнь — самый непредсказуемый романист, самый великий и самый скверный, допускающий немотивированные события, психологические несуразности. Поэтому ее надо не копировать, а "транспонировать", создать в алхимической реторте творчества.

Ориентация на классическую прозрачность языка оказалась хорошей школой и в работе над первой прозаической вещью — повестью "Алексис, или Тщетное противоборство" (1929). Писательница поставила своей задачей "использовать язык очищенный, почти абстрактный, осмотрительный и точный", "традиционный стиль "анализа сознания" (examen de conscience), оптимальный для выражения бесконечных нюансов, в суждениях о самых сложных предметах. . . "15. Самоограничение, сознательный аскетизм в выборе "сдержанных, умеренных форм" дали блестящий художественный результат: произведение, созданное молодым автором в возрасте 25 лет, до сих пор популярно, переиздается, переводится; в 1971 г. было роскошное издание "Галлимар" с литографиями Дали, и даже самый взыскательный критик, сама Юрсенар, со временем практически не вносила никаких изменений в текст. "Алексис" написан в эпистолярной форме — излюбленном жанре французской прозы со времен мадам де Севинье, Паскаля, Монтескье и Руссо — и представляет из себя одно длинное письмо молодого человека к своей жене, содержащее объяснение, почему он ее покидает. «"Алексис" — это голос героя», по определению Юрсенар, и самая драматическая проблема для повествования — верный выбор тона, балансировка между двумя крайностями — ханжеством и непристойностью, поиск точного и искреннего слова. Через монолог протагониста нам раскрывается сложный характер начинающего художника, взыскующего свободы и в мыслях, и в чувствах, внимательно исследующего внутренний конфликт между совестью и инстинктами пола.

Бернара Клавеля (род. 1923) иные французские критики называют писа- телем-регионалистом, преисполненным местнических настроений. Другие убеждены, что он автор популистских произведений. Случается, его называют пролетарским писателем, слишком часто он пишет о рабочих разных профессий. "Региональный, популистский, пролетарский" — понятия эти сильно выхолощены, обужены, в них тесно такой фигуре, как Бернар Клавель. Этот автор действительно пишет о провинции, о самых простых людях, пишет, избегая нарочитых усложнений некоторых модных течений, то есть на языке ясном и предельно доступном.

Тяготы с изданием романа усилили чувство отчуждения, давно владевшее Беккетом по отношению к родной стране. Духовная атмосфера в Ирландии отпугивала его безраздельным диктатом церкви, разгулом националистических страстей и непримиримой враждебностью к литературе эксперимента. Представление об умонастроении писателя в этот период дает, в частности, обращенное к одному из ирландских литераторов письмо, в котором он говорит о своей "хронической неспособности понять . . . выражение вроде "Ирландский Народ" или вообразить, что он . . . когда-либо — будь то до заключения союза или после — был способен на какую-нибудь мысль или действие, кроме элементарнейших мыслей и действий, в которых копаются священники и демагоги, находящиеся на службе у священников" (31 января 1938 г. ). Ситуация, особенно в творческом плане, единственно его волновавшем, представлялась Беккету безысходной, и, подобно многим выдающимся писателям прошлого, он принимает решение навсегда оставить Ирландию.