«ХОЛОДНЫЙ КРИК АНЕМОНОВ...»

Так говорит Жюль Ромен.
Сюрреалистский бунт с первых своих шагов — сразу же после первой мировой войны — был, по замыслу примкнувших к нему поэтов, направлен против буржуазного уклада, против культуры и морали лавочников, сюрреалисты искренне хотели «вписать в кривую человеческого прогресса» свою ненависть к окружавшему их быту и бытию. Но из года в год этот бунт все больше превращался в бунт против синтаксиса и логики и скоро стал уже доставлять немалое удовольствие тем самым лавочникам, против кого он был, казалось, по началу направлен. «Черный юмор», в котором преждое звучало презрение, превращался в профессиональную клоунаду. «Автоматическое письмо», которому его создатели отводили роль чудесной дверцы в мир истинной, обнаженной человечности, где нет места лицемерию и банальности,— это «письмо» все больше сводилось к умелому нагнетению якобы случайных, якобы подсознательных ассоциаций — то есть к новой, не лишенной лицемерия, банальности.
Субъективно многие прошедшие через сюрреализм поэты по-прежнему творили не «ради собственного удовольствия». Они искренне верили в общечеловеческую значимость своих экспериментов, в их социальную функцию.
Но стихи становились «стихами для всех» (название одной из поздних поэтических книжек Элюара) лишь тогда, когда лабораторный эксперимент .выходил ив стен лаборатории, когда поэт сталкивался с жизнью —с любой из бесчисленных реальных проблем, волновавших современников. Вырываясь из «(суверенных сфер», стихи становились живыми и нужными людям. И котя к кануну второй мировой войны многие французские поэты основательно отгородились от жизни, «герметизировались», хотя доктрины суверенности поэзии большинству из них казались бесспорными,— они зачастую тосковали но простору и людям... Нет, картина довоенной поэзии была не так уж однообразна, какой могла казаться по манифестам и декларациям.
B сложных ритмах, сплетая античную метрику с современным свободным стихом, пел свой особый мир СенДжон Перс — мир, окутанный теплыми океанскими туманами, мир древних военных походов и ускользающих воспомиианий детства, заселенный морем, дождем, ветрами, мир, где сквозь символы пробивалась тревога савременника, доброта человеческих помыслов («А постом настали снега, первые снега отсутствия, настали на огромных полотнищах, вытканных явью и сном, и все неудачи припомнились людям памяти, и опять — свежесть белья у виска...» или: «И целые страны, проданные с долгов к началу инфляции со лица, и укрощенные плоскогорья, и провинции, поднятые в цене под возвышенный ватах роз...».