Женщина может стать между воюющими

Бретон то отвергает отступление перед жизнью, то поддается ему: "Я закрыл глаза, чтобы всем существом вспомнить свои чаяния подлинной ночи, ночи без пугающей маски, той ночи, которая свыше все регулирует и всех утешает, великой девственной ночи "Гимнов к Ночи". С ночью поэзии связан взгляд Бретона на влияние оккультных наук на поэтов, разворачивающийся в монологе к Элизе, героине книги. У Гюго Бретон видит связь со школой французско-провансальского поэта-мистика XVIII—XIX вв. Антуана Фабра д'Оливе, в сонетах Нерваля — опору на пифагорейцев, на Сведенборга; Бодлер, мол, «заведомо заимствует у оккультистов свою теорию "соответствий"»; чтобы составить мнение об интересах Рембо,— будто достаточно познакомиться со списком книг, которые гениальный подросток читал в библиотеке Шарлевиля, "и так вплоть до Аполлинера, у которого чередуется влияние иудейской Каббалы с влиянием романов артуровского цикла.

Пусть не обижаются те, кто умеет наслаждаться только покоем полного прилива и ясностью, но в искусстве иной (сумеречный. — Я. Б. ) контакт не прекращался и в ближайшее время не прекратится"; если поэзия не связана с высокой магией, то все остальное нищета, невыносимая и возмущающая плоскость: рекламные щиты и буриме. Вершиной поэзии для Бретона "Арканума 17", взятого с "темной стороны", были слова-напутствие элевсинского жреца тому, кто посвящался в таинство: "Озирис — это черный бог"35, то есть Бретон, как Фрейд, как люди XX в. , как Матисс времен первой мировой войны, с черной краской его "Пеллерена II" и других вещей этого времени, как русский дионисиец поэт Вячеслав Иванов понимал единство антиномичных понятий, скрытое в формуле: воскресающий Озирис и черный бог: неразрывность стихии производительной силы, весны, обновления и мрака смерти.