Даже в отношениях с детьми любовь переплетается с ненавистью

Предавшуюся ему душу Он забирает к себе — умерщвляет, заставляет отречься от всего земного, все забыть (символические сцены отдачи Богу воспоминаний в "Дневнике сельского священника" Ж. Бернаноса, в "Злоумышленнике", 1956, Ж. Грина). Обращение происходит либо на пороге смерти, либо предшествует гибели, предваряет ее. Персонажи постоянно чувствуют на себе недремлющее око Творца, ощущают его незримое (или зримое, если это дьявол) присутствие, слышат внутренний — чужой — голос. У них возникает мания преследования, каждое событие и вся жизнь представляются ловушкой, на каждом повороте судьбы возникают ключевые слова: "спасен", "погиб", "свободен".

Мистическая и реальная, полицейская слежка переплетаются, становятся неразличимы ("Конец ночи", "Обломки", "Злоумышленник", "Каждый в своей ночи", "Другой"). Дьявол предстает в образе соглядатая, Вечный судия — сыщика. Структура католического романа в опорных моментах соприкасается со структурой детектива. Разумеется, рассмотренные выше общие принципы художественного видения мира у каждого писателя реализуются по-своему.

Как нам представляется, можно увидеть эволюцию и единство католической литературы, процесс взаимодействия, объяснения, расшифровки одних произведений другими, рассмотрев сквозные, магистральные сюжеты. Многие темы непосредственно восходят к сборнику повестей Жюля Барбе д'Оревильи "Дьявольские повести" (1874), писателя, которого Жорж Берна- нос ставил выше Флобера. В период подъема литературы натурализма, торжества философии позитивизма романтик Барбе д'Оревильи выбирал в герои людей, наиболее далеких от религии, "свободных от предрассудков": утонченных денди, суровых наполеоновских офицеров, покоривших огнем и мечом пол-Европы, убежденных атеистов и материалистов — не просвещенных философов XVIII в. , веривших в разум, а грубых циников, детей кровавой революции, террора. Писатель рассказывал кровавые, "дьявольские" истории о торжестве нераскаявшихся грешников.

Но именно в трагизме повестей, ввергающих в ужас, видел автор их христианский нравственный смысл. Как он писал в предисловии, лишь равнодушие и насмешка аморальны. К мысли о Боге обращает рассказ о деяниях дьявола, которому, согласно манихейскому учению, отдано царство земное.