В романе "История" К. Симон сравнил свою технику со старой

Напротив, "новый роман" искал "письмо", адекватное туману мироздания. Читатель — если он не из пугливых и не боится прослыть глупцом,— прочтя (не раз завязнув) и отложив текст "нового романа", может, разумеется, задаться вопросом: оправдывают ли средства цель? Сила писателя во власти над читателем: от читателя нельзя только требовать, грозя ему обвинением в тупости и старомодности, нельзя его постоянно держать по стойке "смирно!", не давая расслабиться. Симона де Бовуар с присущей ей прямотой утверждала, что константой "нового романа" является скука.

Действительно, интеллектуализация чтения ослабляет роль "возвышающего обмана", и в конечном счете "новый роман" нередко вступает в конфликт не столько с реализмом, сколько с самим механизмом читательского восприятия. Однако, будучи "безжалостными" по отношению к своим читателям, неороманисты в лучших вещах озабочены человеческим уделом и местом человека в мире. И если мир им неуютен, то потому, что они все-таки принимают сторону человека.

Французский критик Ж. Женетт верно заметил, что в "новом романе" отразилась болезнь литературы, осажденной миром, который она не может ни принять, ни отвергнуть. В книге "Роман истоков и истоки романа" Марта Робер задается вековечным вопросом: зачем рассказывать вымышленные истории? Кто читает роман, знает, что он читает вымышленную историю, даже если автор изображает ее в форме мемуаров.

Читатель не только согласен быть обманутым, но именно этого он и требует. Потребность обманывать (у автора) соответствует желанию быть обманутым (у читателя).