1. Skip to Main Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer

В.П. Скобелев

Литературное пародирование в сюжетном контексте комедии И.А. Крылова «Подщипа»  («Трумф»)*

О пародийном компонент крыловской комедии пишут давно. Еще в конце XIX века В.В. Каллаш писал о том, что в "Подщипе" осуществляется "...пародирование ложной - величавой манеры тогдашних трагедий"[1]. Это наблюдение было подхвачено учеными следующих поколений[2]. Отмечалось при этом и влияние барковских драматургических пародий на пародийную манеру И.А. Крылова[3]. Данута Кулаковска уверена в том, что  "... творчество Баркова получило продолжение в главном русле русской литературы", и одним из проявлений этой традиции оно называет "Подщипу"[4].

Между тем и по сей день нет конкретного ответа на вопрос, в чем же именно напоминает о себе барковская пародийная традиция, каково, в частности, "иное проявление плотского", если воспользоваться словами С.А. Фомичева? И - соответственно - определив границы барковского влияния в сфере драматургического пародирования, можно было бы вслед за Ю. В. Стенником (но только аргументированно) сказать о том, что "Подщипа" - это и в самом деле "...пародия, но пародия необычайная по многоплановости использованных в ней средств травестирования и по особой емкости ее подтекста"[5].

Как и Барков, Крылов направляет свою иронию в адрес классицистской трагедии, которая и к концу XVIII века пользовалась таким же уважением, как и в середине его. И хотя адресаты у них разные (у Баркова - А. Сумароков, у Крылова - Я. Княжнин), однако исходный объект наблюдения у них общий. Это решающим образом способствует совпадению травестийных приемов в сюжете драматургического пародирования. Именно поэтому "тень Баркова" присутствует в "Подщипе": предшественник Крылова оказывается чем-то вроде внесценического персонажа - перед зрителем он не появляется, но его присутствие постоянно учитывается.

Стабильность барковского присутствия дает о себе знать прежде всего в фабульной и сюжетной реализации мотива "телесного низа" (М.М. Бахтин), в "проявлении плотского". Мы понимаем, что в "Дурносове и Фарносе" Миликриса уклоняется  от полового акта с Дурносовым сначала потому, что ей хочется есть, а после потому, что ей нужно совершить мочеиспускание. Подщипа, подобно Миликрисе, страдает оттого, что ее понуждают к браку с нелюбимым Трумфом. Но ее страдание проявляется прежде всего в том, что у нее "петиту нет совсем". Отсутствие аппетита, однако, не помеха в потреблении пищи. Об этом главная героиня заявляет в следующих словах:

Сегодня поутру, и то совсем без смаку

Насилу съесть могла с сигом я кулебяку[6].

На следующей странице, узнав, что ей нужно выйти замуж за нелюбимого, героиня падает в обморок с восклицанием: "Что слышу!.. ой, умру!.. ой, тошно!.. ой живот!.." (267). Присутствующий при этих жалобах гофмаршал  Дурдуран резонерствует:

Смотри: копна - копной, не можно с места сдвинуть,

Не лучше ль на живот  горшка ей два накинуть? (268).

И хотя Подщипа уверяет, что у нее в основном "ваперы да мигрень" (268), то есть головокружение и головные боли, гофмаршал скорее всего прав: болевые ощущение у Подщипы идут не столько сверху, сколько снизу, потому он и предлагает старинное народное средство. Показательно, что и любовные переживания князя Слюняя, ее любимого, тоже ассоциируются с болями в животе. Не случайно наперсница Чернавка говорит Подщипе: "Как резом в животе, он мучится любовью..." (267). Травестирование получает поддержку в дальнейшем развитии сюжета. Мотив "телесного низа" выводит к кульминации. Трумф, застав Подщипу в объятиях Слюняя, бросается на соперника.

Трумф (вырывая у нее Слюняя)

Умри же!

Слюняй

Каяуй! из тея идет дух!

Трумф

Фай! скверна тух какой! как тфоя фоняет фтрук!

Слюняй

Не знаю...

Трумф

Как не снай?.. Фай, нос моя упила!

Слюняй

Сто деять! со стьястей зивот пеейамия (293-294).

Наступает благополучная развязка. Трумф побежден, Подщипа настаивает на немедленном венчании, между тем как Слюняй просит о кратковременной отсрочке:

И в цейковь я тотчас вас всех пеегоню,

Да тойко  напеед кой-сто пееменю (296).

Здесь фактически читатель и зритель отсылаются к финалу барковского "Ебихуда". В финале этой пародийной пьесы претенденты на руку и сердце Пиздокрасы вступает в смертельный поединок, причем сражаются они напряженными фаллосами. В ходе  поединка  Хуестан повержен, его счастливый соперник вводит ему свое орудие в задний проход. Побежденный погибает, испачкав каловыми извержениями победителя. Показательно, что ни Пиздокрасу, ни Вестника, сообщающего о блистательной победе, отнюдь не смущает вонь, сопутствующая торжеству победителя, как не смущает Подщипу вонь, исходящая от обделавшегося со страху Слюняя. И это при том, что Подщипа с неприязнью говорит Трумфу: "И за версту, о князь, воняешь табаком" (269).

Перекличка с драматургическими пародиями Баркова сомнений не вызывает: первоисточник легко узнаваем. И это естественно. Сборник  "Девичья игрушка",ходивший порукам в списках, был хорошо известен грамотной России XVIII века (еще Н.И. Новиков в "Опыте исторического словаря о российских писателях" отмечал, что произведения Баркова "...у многих хранятся рукописными"). Манфред Шруба писал о том, что "тень Баркова" легко угадывается на страницах поэмы В. Майкова "Елисей, или Раздраженный Вакх", что проявляется это в "скрытых цитатах"[7]. Крылов в "Подщипе" идет по тому же пути: пародийные ситуации "Подщипы" перекликаются с соответствующими пародийными ситуациями драматургии Баркова. Как и в поэме В. Майкова, в пьесе Крылова Барков - драматург напоминает о себе не прямыми цитатами, а намеками. Системе замаскированных перекличек в немалой степени способствует общий для Баркова и Крылова адрес пародирования: эстетика и поэтика классицизма, конкретнее говоря, драматургия классицизма, трагедия как один из наиболее авторитетных жанров классицизма. Оба направляли иронию на жесткие, структурно четко обозначенные жанровые нормы, тщательно соблюдаемый эстетический и этический заданный этикет. Еще раз напомним: нельзя не учитывать, что и в конце XVIII века классицистская эстетика занимала ведущее положение в русском трагическом театре.

Поэтому пародирования "Дидоны" (1772) осуществлялось отнюдь не в поздний след. Как известно, пародирование совсем забытого или полузабытого текста ставит пародиста в изначально невыигрышную позицию: читатель и зритель должны в процессе восприятия постоянно угадывать присутствие второго плана, иначе двуголосое слово не прозвучит именно как двуголосое. Крыловский интерес к "Дидоне", написанной почти за тридцать лет до написания и постановки "Подщипы", показывает, что трагедия Княжнина была также узнаваема в фабульных и сюжетных ситуациях, как узнавались замаскированные, в той или иной степени переиначенные заимствования из "Девичьей игрушки".

В трагедии Княжнина Ярб, "царь Гетульский", влюблен в карфогенскую царицу Дидону, а она влюблена в троянского пришельца Энея, который любит Дидону. В "Подщипе" немецкий принц Трумф влюблен  в Подщипу, а она влюблена в князя Слюняя, который любит ее. Крылов, как мы уже видели, пользуясь замаскированными цитатами из пародийных драматургических произведений Баркова, дает травестийный вариант трагического любовного треугольника.

Но пародирование этим не ограничивается. На уровне сюжета героев пародирование продолжается. Проявляется оно в построении монологов Ярба и Трумфа, в которых каждый обстоятельно излагает переживаемые им чувства. Сначала предоставим слово Ярбу, который говорит о себе в третьем лице:

Твоею красотой вся кровь его кипит.

Восходит ли на трон врагов своих судить,

Стремится ль на врагов, разжен воинской бранью,

Всем жертвует тебе, все чтит твоею данью.

(...)

Склонись к сему царю: желание его

Есть польза важная престола твоего[8].

Трумф тоже говорит о том, как его объемлет страсть, но только, в отличие от Ярба, он более конкретен. Если Ярб  видит перед собой образ  любимой и во время судебных  заседаний, и во время сражений, то трумфова любовь предстает в травестийно детализированном многообразии:

...Мой ноши весь не спит и серса польно снотся;

Прелестна твой фигур на мой туша шифется.

Курит ли трупка мой, - из трупка тфой пихтишь.

Или мой кафе пил, - твой в шашешка сидишь;

Фезте мой видит твой - на поля и на пушка,

И кочет auf ein Mal уфидеть на патушка,

Корона, скиптра, трон и слафа растелить,

И фместе на слатей из пушешка палить (269).

"Царь Гетульский" словно бы выглядывает из-за плеча Трумфа. Пародийность создается насмешливой детализацией: если Ярбу предмет страсти мерещится и в судебных заседаниях, и в сражениях, то Трумфу любимая видится в раскуриваемой трубке, в чашке кофе. И если Ярб восхищается Дидоной, видя в ней "...всех прелестей собор", если он готов утвердить в своем сердце Дидоны "власть вечно", то Трумфу хочется немедленно ("auf ein Mal") увидеть Подщипу в супружеской спальне "на патушка". И если Ярб мечтает быть союзником карфогенской царицы, ("Помощник нужен днесь таков, как я,  Дидоне,/ К правленью скипетром, страны сей к обороне" - Княжнин, с. 24/, то Трумф, желая править совместно с Подщипой, предлагает, как мы помним, "... фместе на слатей из пушешка палить". Подщипа в данной контексте становится боевым товарищем бравого принца, полноправной участницей тех сражений, в которых собирается участвовать принц. Подщипа по трумфовой логике, становится некоей частью боевого содружества, она должна быть своей и в компании трумфовых сослуживцев. Он, конечно, не даст в обиду любимую женщину: в порядке защиты любимой он готов "на всех стреляй фелит!" (I, 270). Подщипа, таким образом, входит в состав некоего солдатского братства. Понятно, что Трумф мыслит даже идиллически. Мечтая создать семью, он не склонен порывать со старыми друзьями - сослуживцами. Семейный уют, семейная жизнь немыслима для Трумфа без друзей - однополчан, без обихода казармы:

...И в спальня сарска к нам никто не смей кадить:

Ни графа, ни министр, ни сама генерала,

Одна фельдфебель мой, und два иль три капрала (I, 270).

Образы Ярба и Трумфа взаимоотражаются друг в друге и когда речь заходит о терзающей их ревности. Ярб, убедившись в том, что Дидона и Эней любят друг друга, решает в отмщение разорить Карфаген:

Жестока! твой отказ мне радость в грудь вселяет,

И страсть отняв, одну лишь злобу оставляет.

(...)

Погибнет мой злодей в объятиях Дидоны!

В сию ж лишится нощь она своей короны!

В сию несчастну нощь презренная любовь

В противном граде мне прольет реками кровь (Княжнин, с. 29).

Гневу и ярости Ярба полностью соответствует гнев и ревность Трумфа:

Некотна тефка! твой противен мой фикур,

Кохта светлейша ей принцесса телай кур!

Мой знает фсе: Слюняй твои так мысли латит:

Но мерска сей рифаль я вмик на кол посатит,

Смотри, я не шути, кохта пуфай сертит.

Люби меня, коль пиль не хочешь польна пит! (I, 271);

Мольши! на корот стесь не путет шиф ни тушка,

Сейчас пошел фелеть на всех стреляй из пушка (I, 271).

Обещание Трумфа расстрелять столицу вакулиного царства из пушек трактуется иногда исследователями как доказательство тупой кровожадности и деспотизма. Так, А.В.Западов утверждал, что "насильник и убийца, Трумф общается с народом при помощи плетей и пушек"[9]. Н.Л.Степанов писал, что "тупой и наглый немецкий принц...разоряет страну и собирается всех перестрелять из пушек..."[10]. Позиция исследователей в данном случае исполнена "односторонней серьезности" (если воспользоваться словами М.М.Бахтина, сказанными по другому поводу). Дело в том, что Трумф свои угрозы в действие не приводит, в отличие от Ярба, "царя Гетульского". Более того. Даже узнав о заговоре, который учиняет Вакула со своими царедворцами ("...ему сготовим добрый блин" - I, 275), Трумф грозит отправить заговорщиков "на рапоший дом" (I, 284) "да кроме клеп та фот вам кушать не тафать" (I, 284). Спору нет: наказание суровое, особенно для людей привилегированных, но это все-таки не избиение и не артиллерийская стрельба. Угроза, сформулированная Трумфом, переводит нас на уровень "телесного низа". Если разбушевавшийся Ярб и в самом деле страшен, то здесь все понарошку, все не всерьез, все травестировано.

Пародийное снижение носит в "Подщипе" тотальный характер. Если в "Дидоне" (и вообще в классицистской трагедии) центральные персонажи делятся в зависимости от того, поддаются ли они чувству или, напротив, верны долгу, то в "Подщипе", в конечном счете, все персонажи сквозного действия находятся в подчинении страстных устремлений. Трумф, как мы уже видели, поддается ревности, Подщипа и влюблена, и любит вкусно покушать. О Слюняе и говорить нечего: "положительный герой классической трагедии под сатирическим пером Крылова принял комический вид князя Слюняя, робкого и трусливого..."[11]. Следует также согласиться, что все основные персонажи спущены в поток смеховой культуры: мы видим, "...как смешон "тиран", как смешна "героиня" и как смешон "героический любовник"[12]. Нужно лишь добавить, что смеховая атмосфера здесь пародийно ориентирована. В этой же зоне оказывается и царь Вакула, в образе которого обнаруживается пародийно сниженное преобладание страсти над долгом: "Неспособность царя Вакулы выполнить свой монарший долг продиктована, как и в классицистических трагедиях, страстью монарха. В "шуто-трагедии" такой губительной страстью для царя была его привязанность к спусканию кубаря"[13].

Пародийно обыгрывается в "Подщипе" и мотив славы, исторической репутации. Эней советует Дидоне преодолеть любовь к нему ради своей всемирной славы:

А ежели нельзя повелевать слезам,

Да будет в слабости опорой слава нам,

Чтобы сказал весь мир, о нас с тобой жалея:

Не мог сразити рок Дидону и Энея (Княжнин, с. 36).

Гиас, со своей стороны, тоже апеллирует к мировой славе в разгоаоре с зарвавшимся Ярбом, который, как мы помним, желает мстить Дидоне и Энею:

Мы можем внити в храм, но ты противу чести,

Ещё дерзну сказать, желаешь поступить

И славу многих лет в минуту погубить (Княжнин, с. 43).

Совершенно очевидно, что слава для Княжнина в "Дидоне" меньше всего означает удовлетворение личного тщеславия, меньше всего предполагает индивидуалистическое самоутверждение. Слава в "Дидоне" - это скорее всего некий маяк, сияющий в столетиях, - как пример и наглядный ориентир и для отдельного человека в ходе истории, и для целых народов. В "Подщипе" мотив славы сравнительно с "Дидоной" резко редуцирован, сведен всего к двум строчкам. Подщипа предлагает Слюняю:

Зарежемся!..Мы тем от бед себя избавим,

И наши имена навек с тобой прославим! (I, 274).

Разумеется, пародия не только травестирует, но и редуцирует, причем редукция работает в том же направлении, что и травестирование, помогает ему, становится его частью. Но в "Подщипе" на пародийный эффект работает постоянное передразнивание не только "Дидоны", но и сумароковских трагедий "Хорев", "Синав и Трувор" и - шире" - всей драматургической эстетики классицизма (не только русского). Фабульная схема, основанная на конфликте между долгом и чувством, разумом и страстями, реализованная в соперничестве двоих кавалеров из-за одной дамы, сюжетно значимый антураж (патетические монологи, обязательное присутствие наперсников и вестников) - все это создает основу для развернутого сюжета пародирования.

Но к пародированию сюжет "Подщипы" не сводится. Нельзя не согласиться с С.А.Фомичевым: "Сохранив перипетии классицистической трагедии, Крылов не просто травестировал последнюю: он пересказывает её так, как это мог бы сделать зритель из райка..."[14]. Традиция народного театра осознавалась Крыловом: показательно, что, представляя пьесу в цензуру, драматург дал ей подзаголовок: "святошная трагедия", тем самым подчеркивая её сходство со святочными игрищами"[15]. И в самом деле! В духе народной смеховой культуры здесь все вывернуто наизнанку. Опасаясь, что Подщипа из-за нежелания выходить замуж за Трумфа может покончить жизнь самоубийством, любящий отец царь Вакула принял соответствующие меры:

Царь все предвидел то и, страхом отчим движим,

Велел ей пузыри носить наместо фижем,

Чтоб если кинется в реку, наверх ей всплыть;

А за столом велел лишь жеваным кормить,

Да чтоб, спустя чулки, ходила без подвязок... (I, 268).

Шутовский вид главной героини, которую к тому же кормят только жеваным из опасения, что она нарочно подавится и тем лишит себя жизни, - это всего лишь часть разветвленной сюжетной системы, реализующей мотив еды. Подготовка к войне с Трумфом предстает прежде всего как подготовка к обильной еде и заодно к собиранию теплых вещей для армии:

Все меры приняты: указом приказали,

Чтоб шить на армию фуфайки, сапоги

И чтоб пекли скорей к подходу пироги.

По лавкам в тот же день за тактикой послали,

Намазали тупей, подкоски подвязали,

Из старых скатертей наделали знамен,

И целый бой постав блинами завален (I, 266).

Вражеская (иноземное) владычество, по словам Чернавки, "наперсницы Подщипы", начинается с того, что Трумф съедал обед, не для него приготовленный:

Ах, сколько видела тогда я с нами бед!

У нас из-под носу сожрал он наш обед,

Повыбил окна все... (I, 266).

И когда заговорщики собираются у царя Вакулы и планируют свержение Трумфа, царь обеспечивает заговорщиков водкой и закуской, чтобы веселее работалось. Однако успех задуманного предприятия обеспечивают не заговорщики, а цыганка "с шайкою своей" - среди иноземных завоевателей рассыпан нюхательный табак, а в солдатские щи подброшено слабительное средство. В результате "...немцы, слышь ты, все и ружья положили" (I, 295).

Война здесь предстает в балаганном облике, как, впрочем, и борьба за престол. Трумф "...бедного царя пинком спихнул с престола!" (I, 266). При этом поданные царя Вакулы не склонны ему сочувствовать, не протестуют и против иноземной оккупации. По признанию Вакулы, он и его придворные "...курам стали в смех":

Нам, слышь, по улицам ребята все смеются;

Везде за нами гвалт - бес знает, где берутся!

Частехонько - ну, срам! - немчина веселя,

Под царский, слышь ты, зад дают мне киселя! (I, 276).

Как видим, и иноземный завоеватель, и завоеванные сближаются в карнавальной склонности с пинкам, тычкам - в духе уличного раскованного веселья. Аналогичную наклонность обнаруживает и Подщипа и Слюняй. Подщипа, вспоминая их детские шалости, восклицает:

Как вспомнить я могу без слез его все ласки,

Щипки, пинки, рывки и самые потаски! (I, 267).

Иноземное владычество Трумфа сопровождается приказом: "...велит носить кафтаны вверх подкладкой..." (I, 276), то есть утверждается, как и костюме Подщипы, мир навыворот, мир карнавальной праздничности. Легко потерял престол Вакула - с той же легкостью одержана победа над Трумфом и его воинством. Сначала был шутом Вакула - теперь становится шутом Трумф. Вакула требует: "...Чтоб прыгать казачка Трумф к вечеру явился" (I, 296). Король-шут здесь предстает в двух лицах - они меняются местами в духе карнавальной традиции, в нормах народной смеховой культуры[16]. Соперники Трумф и Слюняй составляют клоунскую пару: один картавый, другой говорит с сильным иностранным акцентом. Усиливается комический эффект и благодаря тому, что Трумф вставляет в свою речь немецкие и французские слова ("der Fenfel", "auf ein Mal", "und", риваль").

В том же стилистическом русле работает и реплика Подщипы: "От нажимации одной лишь я умру..." (I, 273). "Нажимация" - это игра в духе народной этимологии ("imagination" - воображение). И тут нельзя не согласиться: "В объединении принципов народной театральной сатиры с литературной пародией - глубокое своеобразие и творческая смелость молодого Крылова"[17].

Следует лишь обратить внимание на то, что "Подщипа" несла в себе новый виток в развитии новой литературной пародии XVIII века. Начало этому витку положили пародии И.С. Баркова. Крылов, опираясь на барковскую традицию, разумеется, смягчил, ограничил проявления народной смеховой культуры, но сам принцип раскованности, скоморошеского озорства сохранился, обнаруживая свою жизненность и помогая самому принципу пародийного двуголосия и травестирования  преодолеть средневековую традицию ради внутрилитературного пародирования. Традиция западноевропейской литературной пародии не просто русифицировалась в литературе XVIII столетия - она стала русской в соответствии с новыми эстетическими требованиями. Появилась другая литература, и пародирование естественным образом стало соответствовать новому пониманию писательского труда, художественной индивидуальности, новому жанровому сознанию. Складывалась совершенно иная, чем прежде система художественных, в том числе и жанровых, ожиданий, открывались новые горизонты для иронии, для "двуголосого слова",  и крыловская  "шутотрагедия" оказалась вехой, которая столько же обозначила завершение одного этапа литературного движения, сколько и начало другого.

ПРИМЕЧАНИЯ



* Скобелев В.П. Литературное пародирование в сюжетном контексте комедии И.А. Крылова «Подщипа» («Триумф») // XVII век:  между  трагедией и утопией. Сборник научных трудов. Выпуск I. Отв.  ред.  Т.В. Саськова. М.: ИД «Таганка», 2004. С. 249 – 262.

Сборник  с  этой  статьей  вышел уже  после  смерти  В. П. Скобелева,  выступившего  с  докладом  на  эту  тему  на  Международной  научной  конференции в  МГОПУ  в  феврале 2003  г.  Печатная  версия  была  произвольно  сокращена  редактором.  Здесь  статья  публикуется  в  том  виде,  в  каком  ее  предоставил  редактору  автор.

[1] Каллаш В.В.  Драматические сочинения Крылова. // Крылова И.А. Полное собрание сочинений. - Том I . СПб., 1896. - С. LXXI.

[2] Говорилось, что "Подщипа" "... является литературной пародией на условные, далекие  от жизни классические трагедии, "с их ходульно благородными героями и неестественно-риторическими "высоким" слогом" / Степанов Н.  И.А. Крылов. // Крылов И.А. Сочинения: В 2-х томах. - Том 1. М., 1956. - С. 14 /, что "Подщипа" - это "...попытка разрушения нормативной поэтики классицизма изнутри", что Крылов здесь "...осмеивает жанр "высокой трагедии"..." /Поляков Марк. Русская театральная пародия XIX - начала XX века. - М., 1978. - С.  11 /, что "Подщипа" травестирует структуру классической трагедии..." (Гозениуд А.А. Из истории  русской стихотворной комедии и комической оперы XVIII - начала XIX века. // стихотворная комедия, комическая опера, водевиль конца XVIII - начала XIX века: В 2-х томах. - Том 1. - Изд-во "Советский писатель" [Ленпингр. отдел.] , 1990. - С.32.), что написав "Подщипу",  "...Крылов создал высокоталантливую пародию на классическую трагедию ...", что главным объектом жестокой литературной пародии явилась в данном  случае трагедия Княжнина "Дидона", поставленная в 1772 году..." (Западов А.В. Иван Андреевич Крылов. 1779 - 1844. - М.; Л., 1951. - С. 50 - 51).

[3] Еще в конце  1930 годов говорилось о воздействии  на И. А. Крылова  пародий И. С. Баркова  (см.: Гуковский Г.А. Заметки о Крылове. //  XVIII век .Сб. 2   - М.; Л., 1940. - С. 164). В 1970-е годы С.А. Фомичев обратил  внимание на то, что именно под влиянием драматургических пародий И.С. Баркова  происходит    пародирование в "Подщипе": у обоих авторов имеет место "...подобие принципов комического снижения классицистичекого пафоса - путем соотнесения его с понятиями прямого физиологического ряда. В пародиях Баркова  это в основном стихия эротического, в шуто-трагедии Крылова выступает на первый планиное проявление плотского" (Фомичев С.А. Драматургия Крылова начала  XIXв. // Иван Андреевич Крылов. Проблемы творчества. - Л., 1975. - С. 133.)

[4] Kutakowska Danuta. Aleksandra Puszkina przyzwolenie na grzech, czyli przyczynek do historii barkowainow.\\ Satyra w literaturach  wschodnostowianskich. I. Biatystok, 1993 - s. 73.

[5] Стенник Ю.В. Драматургия русского классицизма. Комедия. // История русской драматургии. XVIII - первая половина XIX века. - Л., 1982. - С. 160.

[6] Крылов И.А. Сочинения: В 2-х томах. - Том 1. - М., 1956. - С.266. Все дальнейшие ссылки на это издание см. в тексте: указывается номер страницы.

[7] См.: Шруба Манфред. Барков и Майков. // Вопросы литературы, 1996, № 4.

[8] Княжнин Я. Б. Сочинения.  - Том 1 . - СПб. , 1847. - С.25 - 26. Все дальнейшие ссылки на это издания см. в тексте (Княжнин,  номер страницы).

[9] Западов А.В. Цитиров. работа. - С. 52.

[10] Степанов Н. Цитиров. работа. - С. 13.

[11] Западов А.В. Цитиров. работа. - С. 54.

[12] Берков П.Н. История русской комедии XVIII века. - Л., 1977. - С. 368.

[13] Рябова Н.В. Поэтика травестирования / "шуто-трагедия" И.А.Крылова "Трумф", или "Подщипа". - Дипломная работа. - Куйбышевский государственный университет. - Куйбышев, 1982. - С. 20.

[14] Фомичев С.А. Цитиров. работа. - С. 135. Отмечалось, что "в духе народного театра показан двор царя Вакулы" (Западов А.В. Цитиров. работа. - С. 53), что в "Подщипе" имеет место "сочетание принципов народного театра, народных игрищ с формой классицистической трагедии" (Берков П.Н. Цитиров. работа. - С. 364).

[15] Асеев Б.Н. Русский драматический театр от его истоков до конца XVIII века. - М., 1977. - С. 398.

[16] "На многих праздниках обязательно избирались эфемерные (однодневные) короли и королевы праздника..." (Бахтин М.М. Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. - М., 1965. - С. 91).

[17] Кузьмина В.Д. Русский демократический театр XVIII века. - М., 1958. - С. 205.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Наш опрос

Ваш любимый французский писатель:

 

 

 

 

 

 

 

 

  Итоги

Бероальд де Вервиль

Франсуа Бероа́льд де Верви́ль (фр. François Béroalde de Verville) (15 апреля 1556 - между 19 и 26 октября 1626), французский писатель конца XVI - начала XVII века. Биография Отец Франсуа Бероальда де Вервиля,...

Антуан Фюретьер

Антуан Фюретьер

Антуа́н Фюретье́р (фр. Antoine Furetière; 28 декабря 1619(16191228), Париж — 14 мая 1688, Париж) — французский писатель и лексикограф XVII века. Биография и творчество Фюретьер был родом из небогатой буржуазной семьи. Учился юриспруденции, глубоко освоил античную...

Теодор Агриппа д’Обинье

Теодор Агриппа д’Обинье

Теодор Агриппа д’Обинье (фр. Théodore Agrippa d'Aubigné; 8 февраля 1552 — 9 мая 1630) — французский поэт, писатель и историк конца эпохи Возрождения. Стойкий приверженец кальвинизма. Дед возлюбленной Людовика XIV госпожи де Ментенон....