1. Skip to Main Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer

Михаил Осокин

ИЗ КОММЕНТАРИЕВ К «ДУШЕНЬКЕ» ИППОЛИТА БОГДАНОВИЧА

 

 

I. «Оракул бредит…»: вольтерьянская профанация культа*

 

Загадочность  оракула  о  судьбе  Психеи,  который  получает  Царь  от  Аполлона  в  Метаморфозах (IV, 32-33),  не  создает в  «Психее» Лафонтена необходимого  сюжетного  напряжения[1].  Об  этом  объявил  сам  Лафонтен  в  préface:  «сюжет  не  настолько  запутан,  чтобы  помешать  читателю  разгадать  истинную  природу  супруга»  Психеи. Родители  Психеи,  кроме  того,  получают  предсказание  «avec  la  glose  que  les  prêtres  y  ajoutèrent»  («с  толкованием,  которое  присовокупили  к  нему  жрецы»),  а  жрецы,  пишет  Лафонтен  в  предисловии,  «не  всегда  понимают  то,  что  их  устами  возвещает  бог». Оракул безнадежно дезавуируется жрецами – стаффажными  комическими  персонажами  романа  Полифила,  которые  сами  не  умеют  понять  истину  и  смысл,  принадлежащие  богам,  однако  берутся  их  объяснять  (ср.  у  Апулея,  где  жрецы  лишь  приносят  и  зачитывают  предсказание  [IV, 32 – 33]).  Лафонтен, повинуясь  литературной  традиции  пинать  оракулы,  – традиции,  которая  завелась  у  кинизирующих  атеистов  вроде Эномая Гадарского («Обличения обманщиков» в пересказе  епископа  Евсевия Памфила), – принимается насмехаться над неопределенностью  мистических  прозрений  («…место,  куда  им  надлежало  доставить  дочь,  не  было  точно  указано…»)  и суеверием язычников:

 

«en ce temps-là, les oracles étaient maîtres de toutes choses; on courait au-devant de son malheur propre, de crainte qu'ils ne fussent trouvés menteurs: tant la superstition avait de pouvoir sur les premiers hommes!» («В  те  времена  все  дела  решали  оракулы;  навстречу  своему  несчастью  бежали  сами,  чтобы  только  сказанное  не  показалось  лживым:  столько  власти  имело  суеверие над  первыми  людьми!»)

Оракулы  заняли  прочное  место  в  комической  литературе,  сделавшей  своим  предметом  неопределенность  мистических  прозрений,  невежественность  жрецов  или  наивность  язычников[2].  «То,  что  он  (Лафонтен. – М.О.)  говорит  об  оракулах,  могло  бы  выйти  из-под  пера  кого-то  из  великих  скептиков  XVII  столетия, – Пьера  Бейля  или  Фонтенеля»[3], – заметил  Жак  Баршилон,  намекая,  надо  думать,  на  критику  «смехотворности языческих  предрассудков»  в  «Историческом  и  критическом  словаре» (Dictionnaire historique et critique,  tt. 1 – 2, 1695 – 1697)  Пьера Бейля  и  на  рационалистический  смотр  античных  мифов  о  пророчествах  и  магии  в  «Истории  оракулов» (L’Histoire des oracles, 1686) Бернара Бовье де Фонтенеля.  Полифил представляет  религиозное благочестие как глупость, дезавуируя провиденциальность  оракулов  скептическим  рассуждением  о  языческом  фанатизме.  Манера  письма,  им  избранная,  не  оставляет  автору  другого  выбора,  кроме  традиционных  издёвок  над  верой  в  предсказания.

Ипполит Богданович  зарифмовывает  для  «Душеньки»  лафонтеновский  пассаж  об  оракулах,  но  избавляется  от  морализаторской  коды,  делая  его  исключительно  комическим:  «Во  время  оныхъ  лѣтъ  / Оракулъ въ Греции  столь  много  почитался, /  Что  каждый  исполнять  слова  его  старался,  /  И  самъ  искал  себѣ преднареченныхъ  бедъ,  / Дабы  сбывалось  то  не  ложно,  /  Что  только  предсказать  возможно» [31];  удерживает  для  жрецов  их  комическое  амплуа:  мать  Душеньки  выдирает  жрецам  усы,  что  при  желании  можно  истолковать  бурлескный  аналог  траурного  истязания[4]. Однако  другой  эпизод,  где  родители  рассуждают,  как  отыскать  «роковое  место»  («endroit  fatal»)  для  жертвоприношения,  Богданович  дополняет  характеристикой,  которой  нет  у  Лафонтена, – профаническим  мотивом  ‘бредового  оракула’.

Полифил  придумал  проблему  из  сказочной условности  и  заодно  отметил  жалость  родителей  Психеи,  чтобы  читателю  не  показалось  (классицистическая  забота  о  благопристойности),  будто  они  цинично  перебирают  в  уме  места,  в  которые  удобнее  всего  свезти  дочь  на  поживу  монстру:  «C’est  ainsi  que  les  bonnes  gens  cherchaient  des  raisons  pour  garder  leur  fille» – «Так  эти  добрые  люди искали поводы уберечь свою дочь». Родители  Душеньки  тоже  сомневаются,  следует  ли  полагаться  на  предсказание,  но  они  куда  более  категоричны:  «Тогда  смѣлѣйшiе  изъ  плачущей  родни  Представили,  храня  ее  цвѣтущи  дни,  Что  Душеньку  легко  тамъ  могутъ  змѣи  скушать,  Что въ  томъ  Оракула  никакъ  не  должно  слушать;  И  громогласно  всѣ безъ  дальняго  суда,  Воскликнули  тогда,  Что  участь  Душеньки  Оракулъ  самъ  не  вѣдитъ,  И  что  Оракулъ  бредитъ» [28].  Последний  пассаж,  скорее  всего,  можно  возвести к «Принцессе  Вавилонской»  (La  Princesse  de  Babylone)  Вольтера[5].  Этот  текст,  впервые  напечатанный  анонимно  в  Женеве  в  марте  1768  года,  довольно  оперативно  перевел  на  русский  язык  Федор  Полунин[6],  а  потом  трижды  переиздавал  в  1781, 1788 и 1789 гг.  в  «исправленном»  виде[7],  хотя  Богданович,  само  собой,  мог  читать  его  в  оригинале.  Почти  совпадает  сюжетная  ситуация:  после  внезапного  отъезда  Амазана  Оракул  предрекает  Формозанте  странствия  («La  fille  ne  sera  mariér  que  quand  elle  aura  couru  le  monde»  [29] – «Дочь  твоя  не  выдетъ  прежде за-мужъ,  пока  не  будетъ  путешествовать  по  свѣту» [29]),  а  придворные  принимаются  обсуждать  маршрут  ее  вояжа.  В  точности  воспроизводится  пристрастная  аттестация  оракула  министрами:

Enfin, après avoir témoigné la plus profonde vénération pour eux (оракулов. – М.О.), presque tous conclurent que celui-ci était imperrinent, quil ne fallait pas lui obéir; que rien n’était plus indécent pour une fille,  & surtout pour celle du grand Roi de Babilone, que daller courir sans savoir où  […] qu’en  un  mot,  cet  oracle  n’avait  pas  le  sens  commun»  [30].

Наконецъ,  оказавъ  имъ  (оракулам. – М.О.)  наиглубочайшее  почтенïе,  почти  все  заключили,  что  сïе  повеленïе  несносно,  что  не  должно  ему  повиноваться;  что  ничто  толь  не  непристойно  для  дѣвицы,  а  особливо  для  дечери  (sic. – М.О.)  великаго  Короля  Вавилонского,  чтобъ  бѣжать,  не  зная  куда […]  однимъ  словомъ  заключили  они,  что  сей  оракулъ  не  имѣетъ  общаго  смысла [29 – 30].

«Le  sens  commun» – «здравомыслия»,  «здравого  смысла»,  отсюда – «бредит»  у  Богдановича.  Комментируемому  месту  из  «Душеньки»  можно  найти  другие,  возможно,  многочисленные  параллели,  но,  учитывая  вольтерианство  Богдановича[8],  «Принцесса   Вавилонская»   должна  быть  названа  в  ряду  первых  и  наиболее  вероятных  источников.  Логично  даже  предположить,  что  Богданович  вспомнил  об  этом  фрагменте  вольтеровского  текста,  когда  перелагал  шутку  Лафонтена  об  авторитете  оракулов  («Оракулъ… столь  много  почитался…»).  Вольтер  очень  похоже  иронизирует  над  министрами,  решающими  дела  государства  по  предсказаниям:

Tout  les  ministres  avaient  un  profond  respect  pour  les  oracles;  tous  convenaient,  ou  feignaient  de  convenir  qu’ils  étaient  le  fondement  de  la  religion;  que  la  raison  doit  se  taire  devant  eux;  que  c’est  par  eux  que  les  Rois  regnent  sur  les  peuples,  &  les  Mages  sur  les  Rois;  que  sans  les  oracles  il  n’y  aurait  ni  vertu,  ni  regos  sur  la  terre [29].

Всѣ министры  имѣли  глубокое  почтенїе  къ  оракуламъ;  они  единодушно  почитали  ихъ  основанїемъ  закона[9];  и  полагали,  что  разсудокъ  долженъ  молчать  предъ  ними;  что  имъ  Государи  царствуютъ  надъ  народами,  а  мудрецы  надъ  Государями;  что  безъ  оракулей  не  было  бы  ни  добродѣтели,  ни  покоя  на  земли  [30].

 

 

II. Комический восход: об одной скарроновской реминисценции*

 

Комическое  описание  восхода  во  II  книге  «Душеньки»  И. Ф. Богдановича – «По  нѣсколькихъ  часахъ,  Какъ  вымытый  въ  водахъ  румяный  ликъ  Авроры  выглядывалъ  на  горы,  И  Фебъ  дружился  съ  ней  на  синихъ  небесахъ;  Иль  такъ  сказать  въ  простыхъ  словахъ:  Какъ  день  явился  послѣ ночи,  Очнулась  Душенька…»[10] – отсутствует  в соответствующем  месте  «Психеи»  Лафонтена[11].  Подобное  соположение  зато  встречается  в  «Метаморфозах»  Апулея:  вторая  книга  завершается  «авантюрно-бытовым»  рассказом  о  том,  как  Луций  закалывает  трех  грабителей  а,  окончив  битву,  «задыхаясь  и  обливаясь  потом»  («anhelans  et  sudore  perlutum»),  кидается  на  кровать  и  сразу  же  засыпает.  Третья  книга  открывается  «возвышенно-поэтическим»  описанием  восхода  («Лишь  только  Аврора,  розовою  рукою  потрясая,  пустилась  по  небу  на  своих  конях,  украшенных  алыми  фалерами,  как  меня,  у  сладкого  покоя  похитив,  ночь  предала  дню»),  в  котором,  как  замечает Абель  Геррит  Вестербринк,  Апулей  пародирует  эпические  перифразы  Гомера  (ήμοζ  δ ήριγένειλ  φάνη  ροδοδάκ  τυλος  Ήώζ),  Вергилия  (puniceis  invecta  rotis  Aurora  rubebit – Aen.,  12,  77),  и  т.д.[12].  Однако  технику «перевода» возвышенно-поэтической  риторики  на  простой  язык Богданович  заимствует,  скорее  всего,  не  у  Апулея,  а  из  «Комического  романа»  Поля  Скаррона:

 

«Le  soleil  avoit  achevé  plus  de  la  moitié  de  sa  course  et  son  char,  ayant  attrappé  le  penchant  du  monde,  roulloit  plus  vite  qu’il  ne  vouloit.  Si  ses  chevaux  eussent  achevé  ce  qui  res  toit  du  jour  en  moins  d’un  demi-quart  d’heure,  mais,  au  lieu  de  tirer  de  toute  leur  force,  ils  ne  a’musoient  qu’à  faire  des  courbettes,  respirant  un  air  marin  qui  les  faisoit  hannir  et  les  avertissoit  que  le  mer  etoit  proche,  où  l’on  dit  que  leur  maître  se  couche  toutes  les  nuits.  Pour  parler  plus  humainement  et  plus  intelligiblement,  il  etoit  entre  cinq  ex  cix,  guand  une  charrette  entra  dans  les  halles  du  Mans»[13].

«Солнце  совершило  болѣе  половины  своего  пути,  и  колѣсница  онаго  до  ската  мира  уже  достигшая  бѣжала  скорѣе,  нежели  какъ  ей  хотѣлося.  Когда  бы  кони  его  возжелали  пользоваться  покатостью  дороги,  то  бы  перебѣжали  остатки  дня  менѣе  какъ  въ  четверть  часа.  Но  они,  вмѣсто  того  чтобъ  надрываться,  забавлялись  токмо  ляганїем,  обоняя  морской  воздухъ  к  ржанїю  ихъ  побуждающей,  и  напоминающей,  что  пучина,  въ  которой  Фебъ,  какъ  сказываютъ,  каждую  ночь  покоится,  отстоитъ  в  малом  отдалѣнїи.  По  людски  и  внятнѣе  говоря  был  шестой  час,  как  на  Манской  рынок  прїѣхала  телега»[14].

 

Норвежский  филолог  М.  Ихлен  замечает,  что  Скаррон,  открыв  роман  типичной  для  «пышного,  высокопарного  стиля  героических  романов»  метафорой,  «тут  же  в  буквальном  смысле  спускает  читателя  вниз,  на  землю»,  описав,  как  колесница  Солнца  преодолевает  путь  через  вселенную  и  упомянув  о  телеге,  въехавшей  на  рынок  Манса[15].

В  описании  заката  солнца,  с  которого  начинается  роман,  комментаторы  Скаррона  видят  издевку  над  прециозными  «grands  romans»  эпохи.  Виктóр  Фурнель  указывает,  что  «это  иронически  напыщенное вступление»  пародирует  «помпезные  зачины»  Клелии  де  Скюдери  и  Цитеры  Гомбервиля[16].

В  Душеньке  это  соположение  высокого  описания  его  прозаичному  адеквату  («деметафоризация»[17])  включается  в  череду  синтаксически  и  функционально  близких  фрагментов,  вместе  составляющих  особый  метасюжет   наррации.  Возможно  также,  аллюзия  на  Скаррона  была  рефлексом  бурлескного  стиля,  в  котором  писались  Душинькины  похождения.

Пассаж  Скаррона  вызвал  небольшой  всплеск  подражаний;  на  некоторые  указал  Фурнель,  среди  них, –  «Час  пастушка»  (L’Heure  de  Berger,  1662)  Клода  Ле  Пти,  «Тюрьма  без  печали»  (La Prison sans chagrin, 1669)[18] и  «Полученный залог»  (Gage touché, 1700)  барона  Эсташа  ЛеНобля[19]. Роман  ЛеПти,  например,  открывается  таким  предложением:

 

«Il  estoit  l’entre-chien  et  loup  des  François,  et  l’entre  dos  luzes  des  Espagnols  (c’est  tout  un),  mais  c’est-à-dire  plus  catholiquement  et  plus  chrestiennement,  el  estoit  à  peu  près  l’heure  qu’il  estoit  bier  entre  huict  et  neuf  du  soir,  et  parconséquent  le  temps  que  Phelonte  le  plus  galand  homme  de  France,  devoit  aller  au  rendez-vous  que  Philamie,  la  plus  spirituelle  dame  de  Paris,  luy  avait  donné»[20].

(Было  время  между  собакой  и  волком,  как  говорят  французы,  или  между  двумя  рассветами,  как  говорят  Испанцы  (что  одно  и  то  же),  но  говоря  более  по-католически  и  по-христиански,  был  час  между  восемью  и  девятью  вечера,  а  значит  время,  когда  Фелонт,  самый  галатный  человек  во  Франции,  спешил  на  свидание,  которое  назначила  ему  Фламия,  самая  умная  дама  Парижа).

Имитация  зачина  Комического  романа  поддержана  сходным  замыслом,  заявленным  в  подзаголовке – «Demy-Roman  comique  ou  Roman  demy-comique»  («Комический  полуроман,  или  Полукомический  роман»)[21]. В  любом  случае,  этот  прием  понравился  некоторым  российским  авторам,  которые  пользовались  им,  как  Богданович,  без  явной  сатирической  цели.  В  conte  Сергея  Тучкова  Слѣпой  съ  фонаремъ (1789)  есть  пассаж,  явно  восходящий  к  тому  же  источнику,  хотя  речь  здесь  идет  о  темноте  ночи,  а  не  о  восходе  или  закате:  «Когда  скончавши  Фебъ  свой  златозарный  путь,  Въ  кристальныя  струи  заѣхалъ  отдохнуть;  Съ  покровомъ  мрачна  ночь,  оставивши  Эреба,  Явилася  затмить  лазурь  пространна  неба;  Но  звѣздъ на  свой  покровъ  она  не  наложила,  А  съ  ними  и  луну  взять  такъ  же  позабыла,  Или  яснѣй  сказать,  та  ночь  была  темна,  Сокрылись  въ  облакахъ  и  звѣзды  и  луна – […]  слѣпой […]  спѣшилъ  тогда  домой»[22].

Джон  Гаррард  возвел  к  «Комическому  роману»  бурлескные  материализации  мифологемы  колесницы  солнца  в  «Пересмешнике»  М.Д. Чулкова[23].  Однако  здесь  можно  говорить,  скорее  всего,  о сходстве структуры бурлескной фразы, объединяющей разные стилистические регистры (в сочетании со способом построения нарратива, при котором читатель оказывается соучастником), – сходстве, которое дало возможность Катрин Жери вписать Чулкова и сказ Лескова в английскую и французскую нарративную традицию Филдинга, Диккенса и Теккерея, где их предшественником оказывается Скаррон[24].  Как видно, разобранный  фрагмент  Скаррона  в  конце  XVIII  века  еще  не  утратил  аллюзивность.

 

III. Об одной реминисценции из «Налоя» Никола Буало*

 

В конце второй книги «Душеньки» есть эпизод, где Ипполит Богданович «с пиитическою искренностию описывает лукавство ее [Душеньки] в гибельную ночь любопытства. Злые сестры уговорили ее засветить лампаду во время сна Купидонова...»

 

И естьли повѣсти не лгутъ,

Прекрасна Душенька употребила тутъ

И разумъ, и проворство,

И хитрость, и притворство,

Какïя свойственны женамъ,

Когда онѣ, дѣла имѣя по ночамъ,

Скорѣе какъ нибудь покой даютъ мужьямъ.

Но хитрости ль ея въ то время успѣвали,

Иль самъ клонился къ сну грызенïемъ печали,

Онъ мало говорилъ, вздохнулъ,

Зѣвнулъ,

Заснулъ.

 

Приводя этот пассаж в некрологе «О Богдановиче и его сочинениях» (1803), Николай Карамзин писал: «Это напоминает один из славнейших стихов в Lutrin и стоит десяти прозаических страниц Лафонтена»[25]. Никто из комментаторов Карамзина не попытался почему-то выяснить, что за «славнейший стих» Буало имелся в виду[26].

Теснее всего пассаж Богдановича сближается, кажется, с окончанием второй песни «Налоя» (1674):

 

Ah ! Nuit, si tant de fois, dans les bras de l' amour,

je t' admis aux plaisirs que je cachois au jour.

Du moins ne permets pas... la mollesse oppressée

dans sa bouche à ce mot sent sa langue glacée

et lasse de parler succombant sous l' effort,

soûpire, étend les bras, ferme l' oeil, et s' endort[27].

(<...">Ах! Ночь, сколько раз, в объятиях любви,

я доверяла тебе утехи, которые скрывала от дня,

Или даже не позволяла себе…<"> У Вялости стесняет дыхание,

слово застывает на языке

И, утомившись говорить, изнемогая от усилий,

Вздыхает, потягивается, закрывает глаза и засыпает.)

 

Карамзин, живший в эпоху плагиатов, вряд ли придавал значение найденной реминисценции и вряд ли думал, что через пару сотен лет филологи в поисках таких параллелей будут видеть основную цель своих занятий. «Без всякого ученого масштаба» он написал «напоминает», однако Богданович с очевидностью повторяет Буало, ср. симметричный лексический ряд этих двух описаний одолевающего сна («lasse de parler»: «мало говорил», «soupire» : «вздохнул», «endort» : «заснул») и апелляцию к поэтическому топосу ночи как времени сексуального удовольствия[28].

Можно предположить, что, называя стих Буало «одним из славнейших», Карамзин отсылает к просветительской «Энциклопедии». Этот стих приводится как образцовый в статье шевалье Луи де Жокура «Поэтическая гармония». По мысли Жокура – писателя и философа, ученика Монтескье, прозванного за титаническую графоманию «рабом Энциклопедии» (esclave de l’Encyclopédie)[29], – в поэзии есть три вида гармонии: гармония стиля (стиль должен согласоваться с сюжетом, обеспечивая жанровое единство: «Quelle différence entre le ton de la tragédie & celui de la comédie, de la poésie lyrique, de la pastorale! &c.» – «Какая разница между тоном трагедии и тоном комедии, лирической поэзии, пасторали! и т.д.»), согласие звуков и слов с предметом мысли, а также искусство звуковой и количественной организации слогов в стихе, благодаря которому возникает «une autre sorte d'expression qui ajoute encore à la signification naturelle des mots» (другой род выразительности, дополняющий коренное значение слова). Поэтическая гармония обеспечивает стихосложению способность производить на разум такое же действие, какое мелодия производит на слух. Стих Буало Депрео идеально описывает «mollesse» (вялость):

«Citerai – je les vers de la mollesse: Soupire, étend les bras, ferme l'oeil & s'endort. Mais j'en appelle à ceux qui ont de l'oreille; & s'il y a des gens à qui la nature a refusé le plaisir de cette sensation, ce n'est point pour eux qu'on a cité ces exemples d'harmonie poétique entre tant d'autres»[30] («Цитирую – стих вялости: Вздыхает, потягивается, закрывает глаза и засыпает. Но я взываю к имеющим уши; однако есть люди, которым природа отказала в удовольствии это чувствовать, именно для них приводились эти примеры поэтической гармонии из множества других»).

Еще одну значимую для Карамзина эстетическую ратификацию этого стиха можно найти в «Философских письмах» («Письмах об Англии», 1734) Вольтера. В письме XXII «О г-не Поупе и некоторых других славных поэтах» Вольтер приводит из IV песни «Похищенного локона» описание аллегорической Злости, которая, как старая дева, «жалуется на вялость и искусно лишается чувств» («Se plaint avec molesse, et se pâme avec art») и замечает:

«Si vous lisiez ce morceau dans l'original au lieu de la lire dans cette foible traduction, vous le compareriez à la description de la Molesse dans le Lutrin»[31] – «Если бы вы прочли этот отрывок в оригинале, а не в этом слабом переводе, вы сравнили бы его с описанием Вялости в Налое».

Итак, комплиментарная семантика сравнения закреплена авторитетами. Карамзин по сути повторяет вольтеровскую похвалу Поупу, но обращает ее к российскому поэту. Осталось решить вопрос: почему эти стихи в «Душеньке» стоят прозы Лафонтена? Иначе говоря, за что именно хвалит Карамзин Богдановича?

На поведение лафонтеновского Купидона в этом эпизоде, кажется, влияет барочная символика: он погружен в печаль, которую нарратор объясняет «предчувствием заговора». Депрессия Купидона предвосхищает сюжетные последствия: это тень будущего и символическое отражение еще не совершенного, но предопределенного преступления (так многозначительно, хотя и неявно в сюжет замешивается тема гибельной судьбы, неизбежности катастрофы). «…mais les caresses de sa femme le rassurèrent. Il se coucha donc, et s’abandonna au sommeil aussitôt qu’il fut couché»[32] – «…но ласки жены его успокоили. Итак, он лег, и тут же, как только лег, предался сну».

В тексте Апулея «психологии Купидона» нет вовсе (Купидон постоянно реализует одну и ту же функцию – «Interea Psychen maritus» – «неведомый супруг Психеи»; любое авторское толкование его действий повлечет разрушение этого амплуа), зато о колебаниях Психеи (distrahitur affectibus – V, 21) всегда имеется подробный отчет. У Апулея Психея сексуально изнуряет Амура, чтобы он побыстрее заснул: Nox aderat et maritus aderat primisque Veneris proeliis velitatus in altum soporem descenderat (V, 21). Не исключено, что Лафонтен намеренно упразднил эту деталь.

В «Душеньке», как видно, апулеевская «эротика» смешивается с лафонтеновской «психологией», и расплавляется в рокайльном тигле двусмысленностей: Богданович не воспроизводит эротическую составляющую эпизода, но намекает на нее («…Какïя свойственны женамъ, Когда онѣ, дѣла имѣя по ночамъ…»), а о поведении Купидона размышляет с неопределенностью, по излюбленной своей схеме «так или, может быть, не так». Ссылкой «И естьли повѣсти не лгутъ» он актуализирует установку на компиляцию, сформулированную еще в «Душинькиных похождениях» («писал за ними вслед историю неложно»). Возникшая в результате перекличка с эротической топикой ночи у Буало заставляет поэта припомнить этот пассаж из «Налоя», чтобы завершить эпизод удачно подвернувшимся стихом.

«Налой» создавался как образец «героикомической поэмы», благородный противовес разнузданному скарроновскому бурлеску, но эта оппозиция – релевантная в классицистическом учении о разделении жанров – в «Душеньке» лишается всякого значения. И не только потому что русская травестия в первых же опытах представляла интерференцию бурлеска и героикомики[33]. С такой же непринужденностью Богданович процитирует в начале третьей книги «Душеньки» антипрециозный пассаж из «Комического романа» Скаррона о восходе солнца. В обеих этих реминисценциях отсутствует конкретный сатирический таргетинг, но вместе они всего лишь сигнализируют о принадлежности «Душеньки» к комической традиции и круге чтения автора.

 



* Осокин Михаил. «…Оракул бредит»:  Лафонтен, Вольтер и  Богданович // Францiя та Украiна, науково-практичний досвiд у контекстi дiалогу нацiональних культур. X Мiжнародна конференцiя: Матерiали. Днiпропетровськ, 2004. С. 332 – 335.

 

[1] Сближать эту ситуацию с мотивом «странного предсказания, которое  получает Галатея» в Астрее д'Юрфе, как это делает В. Фишер в своей диссертации о влиянии Астреи на Лафонтена  (Fischer Walter P. The Literary Relations between La Fontaine and the «Astrée» of Honoré d'Urfé. Philadelphia, 1913. P, 9), кажется, нет оснований. Она прямо  соответствует апулеевскому тексту, в котором начало  путешествия  Психеи  обнаруживает  сюжетно-тематическую  связь  с  греческими  "любовными  романами"  (Харитон,  советы  оракула  у  Ксенофонта),  см.: Walsh P.G. The  Roman  Novel.  The  ‘Satyricon’ of  Petronius  and  the  ‘Metamorphoses’  of  Apuleius.  Cambridge:  At  the  University  Press,  1970.

[2] Из  бесспорного  круга  чтения  Лафонтена  –  ср.  зловещий  гороскоп  гер  Триппа  [3,  XXV],  оракул  Бутылки  [5, XLIII – XLVII]  в  Гаргантюа  и  Пантагрюэле или  Панургово  предсказание… (1533)  Франсуа  Рабле. Последний  текст  представляет   собой  комический  гороскоп,  призванный  опровергнуть  уйму  ложных  предсказаний,  распространившихся  кругом  без  меры,  и  состоящий  из  нападок  на  астрологов-конкурентов,  алогизмов  и  сплошных  трюизмов:  все,  что  есть  конкретного  в  пророчествах,  сводится  к  самоочевидному,  а  определенно  говорится  только  о  незначительном  (Рабле Ф. Пантагрюэлево  предсказание… / Перевод  И. К. Стаф // Новое литературное обозрение, 6 (1994), С. 325 – 334).

[3] Barchilon Jacques. Wit and Humor in La Fontaine's Psyché // French  Review,  36 (1962). P. 25.

[4] Траурное  истязание  интровертно:  разрывание  одежды,  нанесения  себе  увечий (ран,  порезов,  царапин),  выдергивание  волос,  выбривание  голов  и  бород   (Фрезер Дж. Дж.  Фольклор  в  Ветхом  завете  [1923].  Перевод  с  английского  Д. Вольпина. М.: Политиздат, 1985. С. 442 – 463).  В  книге  Второзакония  (621 г. до Р.Х.)  эти  обычаи  запрещаются  избранному  Яхве  народу  как  языческие,  а  в  Жреческом  кодексе,  составленном  в  эпоху  изгнания  или  позднее,  отучать  народ  от  осквернения  себя  в  знак  траура  предписывается  жрецам  (Фрезер Дж. Дж.  Фольклор  в  Ветхом  завете…,  с.  443 – 444).  У  Богдановича  ‘вырывание  усов  жрецам’  выглядит  как  травестийная  инверсия  языческого  обряда.  Возможно,  в  соответствии  с  русской  сатирической  традицией,  вместе  со  жрецами  здесь  перепадает  русскому  духовенству  и  православным  священникам:  В. Сиповский,  комментируя  пассаж  из  Нумы  Помфилия Хераскова,  изобличающий  в  духе  французских  рационалистов  жрецов  и  суеверия,  замечает:  «Любопытно,  что  нападенiя  русскихъ  романистовъ  на  «жрецовъ»  до  такой  степени  прозрачно  намекаютъ  намъ  на  русскую  современность,  что,  въ  этомъ  отношенiи,  и  сомнѣнiя  не  можетъ  быть»  (Сиповскiй  В. В. Очерки  изъ  исторiи  русскаго  романа.  Томъ 1, вып.  1-й.  (XVIII-ый вѣкъ). С.-Петербургъ,  1909. С. 100).

[5] La princesse de Babilone. MDCCLXVIII [Genève: Cramer, 1768]. Далее  цитируется  по  этому  изданию  с  указанием  страниц  в  тексте.

[6] Принцесса  Вавилонская.  Сочиненiя  господина В ***  съ  французскаго  перевелъ  Федоръ  Полунинъ. Печатано при Императорскомъ Московскомъ Университетѣ 1770 года. Далее  цитируется  по  этому  изданию  с  указанием  страниц  в  тексте.

[7] Компиляцию  сведений  о  переводчике  см.:  Лазарчук Р.М. Полунин Федор Афанасьевич // Словарь русских писателей XVIII  века.  Выпуск 2. К – П.  СПб.: Наука, 1999. С. 463.  О  некоторых  ошибках  в  переводе  Ф.А.Полунина  см.:  Заборов П.Р. Русская  литература  и  Вольтер. XVIII – первая треть ХIХ в. Л.: Наука, 1978. С.  61.

[8] О  вольтерианстве  Богдановича  см.: Незеленов А. И.  Литературные  направления  в  Екатерининскую  эпоху.  СПб.,  1889.  О  переводах  Богдановича  из  Вольтера  см.:  Заборов П.Р. Русская  литература  и  Вольтер…, с. 30 – 33.

[9] Эту фразу будущий верейский воевода перевел неточно.  У  Вольтера  здесь  было:  «все  считали  или  притворялись,  что  считают,  их  (оракулы. – М.О.)  основанием  религии».  По  идее,  у  Полунина  был  выбор:  можно  было  упразднить  последующую  фразу  «полагая,  что  рассудок  должен  молчать перед  ними»,  нацелив  антиклерикалистское  замечание  исключительно  на  языческую  религию, а  можно  было  избавиться  от  упоминания  «religion»,  что  он  и  сделал,  заменив  «религию»  более  многозначным  «закон».

 

* Осокин М. Об одной скарроновской реминисценции в «Душеньке» Ипполита Богдановича // Францiя та Украiна, науково-практичний досвiд у контекстi дiалогу нацiональних культур. IX Мiжнародна конференцiя: Матерiали. Днiпропетровськ, 2003. С. 326 – 328.

 

[10] Богдановичь I. Душенька. Древняя повѣсть  въ  вольныхъ  стихахъ.  Третiе  изданiе,  вновь  исправленное.  Москва, 1799. С. 100.

[11] Лафонтен  иногда  дублирует  прозаические   пассажи  стихотворно-поэтическими,  но  обоснования  прозиметрума  у  него  связаны  с  поиском  адекватного  способа  выражения  и  лишены  колорита травестийного  комизма.

[12] Westerbrink A.G. Some  parodies  in Apuleius’ Metamorphoses  //  Aspects of Apuleius' Golden ass: a collection of original papers. Edited by B. L. Hijmans Jr. and R. Th. van der Paardt. Groningen: Bouma's Boekhuis, 1978. P. 63 – 73, 65.

[13] Le Roman Сomique par Scarron. Nouvelle edition. Revue, annotee et precedee a'une Introduction par M. Victor Fournel. Tome I. A Paris, MDCCCLVII. P. 7 – 8.

[14] Господина  Скаррона  Шутливая  повѣсть  переведена  съ  нѣмецкаго  языка  Васильемъ  Тепловымъ.  Въ  Санктпетербургѣ…, 1763  года. C. 1 – 2.

[15] Ihlen Marianne. Paul Scarron:  Le  Roman  comique  (1651 – 1657).  Teatrets  verden  eller  verden  teater? //  Romansk  forum,  7  (1998). P. 117. Статья выложена на сайте Universitetet  I  Oslo в формате PDF  <digbib.uio.no/roman/Art/Rf7.98-1/Ihlen.pdf,  p. 4)>

[16] Le Roman Сomique par Scarron..., p. 7 – 6  (комментарии).

[17] Ср.:  Ihlen Marianne. Paul Scarron:  Le  Roman  comique…, p. 117, sqq.

[18] См. об  этом  романе: Jacques Berchtold. Les prisons du roman (XVIIe - XVIIIe siècle). Lectures plurielles et intertextuellesde «Guzman d’Alfarache» à «Jacques le fataliste». Genève: DROZ, 2000. P. 420 – 426.

[19] Барон  Ленобль,  генеральный  прокурор  парламента  Меца,  прославился  не  только  как  плодовитый  литератор,  но  и  как  историк,  физик  и  астролог;  о  последнем  его  амплуа  см.:  Patrice Guinard. Apogée de l'astrologie française à la fin du XVIIème siècle // Astralis, 19, Lyon, 1987; Jacques Halbronn. Recherches sur l'histoire de l'astrologie et du tarot // Etteilla. L'astrologie du Livre de Thot. P.: Trédaniel, 1993. P. 15 – 21; Patrice Guinard. Eustache Lenoble (1643-1711): Un Bilan sur l'Astrologie à son déclin (Avec des extraits de son Uranie, ou les Tableaux des Philosophes) // C.U.R.A. (University Centre for Astrological Research). Editión  16  (Édition  spéciale) <http://cura.free.fr/docum/10lenob.html>  В России некоторые тексты Ленобля были известны, но, как и французские подлинники, выходили анонимно, поэтому с именем автора не ассоциировались (см.: Рак В.Д. «Адская почта» и ее французский источник // XVIII век. Сб. 15. Русская литература XVIII века в ее связях с искусством и наукой. М.: Наука, 1986. С. 173 – 174).

[20] L’Heure  du  Berger.  Roman  de  Cl.  le  Petit.  Nouvelle  édition  avec  un  avant-propos  par  Philommneste  Junior. Bassac, 1993. [P. 1].

[21] Роман  Ле  Пти  приобрел  реноме  «бурлескной  книжки»,  в  которой  много  «галиматьи  и  дурного  вкуса,  хотя  вместе  с  тем  хватает  и  разумных  мыслей»;  автор  его  «обнаруживает  знакомство  с  комической  литературой  XVII  столетия»  и  стремится  противопоставить  галльский  юмор,  «насмешливость  и  здравый  смысл» – «ухищрениям,  изысканности  и  героической  напыщенности  «Кира»,  «Астреи»  и  «Полександра»,  писал  известный  французский  библиофил  Пьер Гюстав Брюне (1807 – 1896),  статья  которого  републикована  в  качестве  предисловия  к  современному  изданию  книги  (L’Heure  du  Berger…,  p.  e – f).

[22] Сказка,  Слѣпой  съ  фонаремъ,  Соч.  Сергїй  Тучковъ // Бесѣдующiй  гражданинъ,  Ежемѣсячное  изданiе.  Часть I.  Мѣсяц  Февраль.  Во  градѣ Святаго  Петра  1789  года. C. 193 – 194.  Cр.  с  некоторыми  изменениями  в  «Собрании  сочинений  и  переводов  в  стихах  С. Тучкова». Москва,  1797. С.  50 – 51.

[23] Гаррард Дж. «Русский  Скаррон»  (М. Д. Чулков) //  XVIII  век.  Сборник 11.  Л., 1976. С. 180. Комментатор  отмечает  в  Пересмешнике  «два прямых отзвука»  Комического  романа – в  главах  первой  («Солнцевы кони перебежали уже восточные ветры, которые вышли с ними в одно время и из одного места, а наши вывезли нас из лесу»)  и  девятой  («Солнце уже начинало дремать, кони его гораздо выбились из сил и захотели кушать, тогда и у нас в доме приказывали накрывать на стол»)  и  отмечает,  что  Скаррон  пародирует прециозность,  а  Чулков,  как  и  обычно «нацеливает свою сатиру на произведения Федора Эмина» (Гаррард Дж. «Русский  Скаррон»…, с. 180).

[24] Géry Catherine. Une philosophie du langage dans la prose russe du XIXe siècle : le «lexicocentrisme» de N. S. Leskov // Vox Poetica, 01.04.2004 <http://www.vox-poetica.org/t/gery.htm>  Поэтику Чулкова и Левшина Жери тоже причисляет к скарроновской комической традиции, фактически следуя за Сиповским и Гаррардом,  но  ни  на  кого,  впрочем,  не ссылаясь.

 

* Осокин М. Из комментариев к «Душеньке» Богдановича: об одной реминисценции из «Налоя» Никола Буало // Францiя та Украiна, науково-практичний досвiд у контекстi дiалогу нацiональних культур. IX Мiжнародна конференцiя: Матерiали. Днiпропетровськ, 2007. C. 164 – 167.

 

[25] Карамзин Н.М. О Богдановиче и его сочинениях // Карамзин Н.М. Сочинения в двух томах. Т. 2. Критика. Публицистика. Главы из «Истории Государства Российского». Л.: Художественная литература, 1984. С. 145.

Л. В. Бессмертных обращает внимание на то, что Карамзин приводит стихи из «Душеньки» с собственной редакторской правкой и, в частности, отмечает одно разночтение из этого фрагмента: в ред. 1799 г. было «Иль сам клонился к сну грызением печали», у Карамзина – «Иль сам клонился к сну от действия печали…» (Бессмертных Л.В. Из истории издания гравюр Ф.П. Толстого к «Душеньке» // Душенька. Древняя повесть в вольных стихах. Иллюстрации сочинял, рисовал и гравировал граф Ф.П. Толстой. М.: Ладомир, 2002. С. 340). Целенаправленная фальсификация Богдановича в «Вестнике Европы» – это отдельная тема, которая заслуживает подробного разбора в специальной работе.

[26] В советских изданиях комментарии к этому наблюдению Карамзина составлялись по сталинистскому образцу. Например: «Это напоминает один из славнейших стихов в Lutrin. – То есть в поэме французского поэта XVII в. Буало "Налой"» (Карамзин Н. М. Избранные сочинения в двух томах / Вступительная статья П. Беркова и Г. Макогоненко. М.-Л.: Художественная литература, 1964. Т. 2. Составление, подготовка текста и примечания Г. Макогоненко. С. 540; Макогоненко Г.П. Комментарии // Карамзин Н.М. Сочинения в двух томах. Т. 2…, с. 401). В последнем по времени комментированном издании «Душеньки», подготовленном к 200-летию со дня смерти Богдановича, А.Л.Зорин упускает из виду карамзинский пассаж и не дает никакого примечания к этим стихам.

[27] Boileau Nicolas. Le lutrin // Oeuvres complètes de Boileau. P.: INALF, 1961. P. 137 – 138.

[28] Составителям конкорданса к «Тени Баркова» пришлось внести такое дополнение к «Словарю языка Пушкина»: «ебливый перен.; о луне как атрибуте темного времени суток, располагающего к совокуплению» (Пильщиков И.А., Шапир М.И. Указатель слов и значений, не представленных в «Словаре языка Пушкина» // Тень Баркова: Тексты. Комментарии. Экскурсы / Изд. подгот. И.А.Пильщиков и М.И. Шапир. М.: Языки слав. культуры, 2002. С. 350).

[29] Для последних томов «Энциклопедии» Луи де Жокур (16.09.1704 [Париж] – 3.02.1779 [Компьен]) написал около половины статей – всего 18000 из 72000. Когда в 1757 г. публикация застопорилась на 7 томе (на статье «Gythium») из-за цензурных препятствий, и авторы отказывались от сотрудничества, Жокур продолжил работу и из своего кармана платил секретарям, составляя до 4 статей в день. Он стал вторым главным редактором, и когда после 8-летнего перерыва издание можно было возобновить, накопил столько материала, что последние 10 томов были выпущены в том же 1765 году. Дидро публично хвалил Жокура за постоянство и огромный вклад в работу (см., например: Avertissement // L'Encyclopédie, ou Dictionnaire Raisonné des Sciences, des Arts et des Métiers. Tome huitième. H – IT / par une société de gens de lettres ; mis en ordre et publié par M. ***. Neufchastel : chez Samuel Faul Che & Compagnie, Libraires & Imprimeurs, M. DCC. LXV. P. j), но на деле относился к нему неприязненно, считая его педантом (см.: Haechler Jean. L’encyclopédie de Diderot et de Jaucourt : essai biographique sur le chevalier Louis de Jaucourt. P.: Champion, 1995. 629 p.)

[30] D. J. [Jaucourt Louis de.] Poetique harmonie // L'Encyclopédie, ou Dictionnaire Raisonné des Sciences, des Arts et des Métiers. Tome douzième, PARL-POL / par une société de gens de lettres ; mis en ordre et publié par M. ***. Neufchastel : chez Samuel Faul Che, [1765]. P. 848.

[31] [Voltaire]. Lettre XXII. Sur Mr. Pope. Et quelques autres poetes fameux. // Lettres écrites de Londres sur les Anglois, et autres sujets [Texte imprimé], par M. D. V***. A Basle [Londres: Bowyer], MDCCXXXIV [1734]. P. 200.

[32] La Fontaine. Œuvres diverses. Édition établie et annotée par Pierre Clarac. P.: Gallimard, 1958. P. 171.

[33] См.: Шруба М. Барков и Майков // НЛО, 14 (1996); Вачева А. Поэма-бурлеск в русской поэзии XVIII века. София: Акад. изд-во "Проф. Марин Дринов": Изд-во "Карина М.", 1999. 233 c., и др.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Наш опрос

Ваш любимый французский писатель:

 

 

 

 

 

 

 

 

  Итоги

Гомбервиль Марен Леруа

Маре́н Леруа́ де Гомберви́ль(Marin Le Roy de Gomberville) (1600, Париж, — 14 июня 1674 г., там же), французский писатель, представитель прециозной литературы. Биография Гомбервиль был родом из дворянской семьи. Стоял у истоков Французской Академии...

Теодор Агриппа д’Обинье

Теодор Агриппа д’Обинье

Теодор Агриппа д’Обинье (фр. Théodore Agrippa d'Aubigné; 8 февраля 1552 — 9 мая 1630) — французский поэт, писатель и историк конца эпохи Возрождения. Стойкий приверженец кальвинизма. Дед возлюбленной Людовика XIV госпожи де Ментенон....

Антуан Фюретьер

Антуан Фюретьер

Антуа́н Фюретье́р (фр. Antoine Furetière; 28 декабря 1619(16191228), Париж — 14 мая 1688, Париж) — французский писатель и лексикограф XVII века. Биография и творчество Фюретьер был родом из небогатой буржуазной семьи. Учился юриспруденции, глубоко освоил античную...