Действие романов Мориака развивается в трех измерениях

Наиболее важны огонь (олицетворяющий страсть, грех или, напротив, свет, прозрение — "молния осветила потемки его заблудшей души"), вода (источник — душа; озеро и море — возрождающая смерть) и земля (песчаная мертвая пустыня и родная почва, принимающая покойника, как зерно, дарующая жизнь); природные метафоры выносятся в эпиграфы, названия книг: "Пустыня любви", "Огненная река", "Дороги к морю". "Природный код" и подчеркивает фатальную предопределенность судеб, и смягчает ее, сводя к частному случаю естест-венного закона. Разумеется, три мира не разъединены, каждый мерится по законам другого; церковь и священники проходят ту же проверку, что и остальные. И тут же выясняется их двойственность. Сельский кюре ради своих земных интересов задумал сочетать браком Жана Пелуера и Ноэми, соединив супругов без любви, он приносит им муку и смерть.

В храме Ноэми чувствует "холод земли, холод отверстой могилы, что охватывает в церкви тела живых"22 (вспомним также прокаженный дом священника в "Черных ангелах"). Об этой проблеме писал еще Э. Золя, разбирая романы Барбе д'Оревильи "Женатый священник" и "Старая любовница": "Итак, убийца Сомбреваля — аббат Югон, убийца Каликсты — аббат Меотис, и оба они ведают, что творят, в особенности первый, с истинно ангельской кротостью совершающий убийство с заранее обдуманным намерением"23. В романах Мориака возникает, казалось бы, кощунственный вопрос: а может ли священник пользоваться своим правом влиять на судьбы людей, вести их, которое дает ему сан?

Кому он служит: "Был ли он послушным орудием божиим или бедный сельский священник подменил собой Всемогущего?"24 Нужен ли вообще пастырь для разрешения нравственного (романного) конфликта? Хватит ли у него сил принять на себя все то зло, что бушует на страницах католической прозы? Мориак колебался в ответе на эти вопросы. Аббат Форка, почти против воли выслушавший исповедь Градера, говорит в ужасе: "Он спасен, а я погиб". Священник смог принять исповедь лишь потому, что сам изведал унижение, от которого его спас не кто иной, как Градер.

А для Терезы Дескейру романист не смог найти такого священника, он уничтожил уже написанный финал с предсмертным обращением героини. Но действенна ли исповедь без раскаяния? И наоборот, если человек покаялся перед собой и людьми, должен ли он еще покаяться перед Богом?

Жюльен Грин сомневался в этом.