Биндгофф, на которой он и женился в американском изгнании

И все же кажется, что в перечисленных книгах (в них это видно отчетливее, чем в стихах) Бретон прирожденный художник, как Алмея Рембо. Он искренен и ведет диалог с вечностью, как она ему рисуется, убеждает в необходимости тех больших увлечений, которые помогли ему идти вперед и продолжать творить. Видимо, нельзя считать вполне "сообщающимися сосудами" ипостась того Бретона-вождя, судейски-гипнотизерский "древнеегипетский фас" которого запечатлел его друг Альберто Джакометти в страшном портрете 1933 г. (см. с. 244), того Бретона, который скандально отлучал от сюрреализма вчерашних друзей и создавал атмосферу, дававшую возможность обмена пасквильными памфлетами ("Паяц" — Арагону, "Падло" — Бретону и т. п. ), и другого Бретона, человека и поэта. Он мечтал о преодолении ходом самой жизни любого трансцензуса в познании, стремился материалистически освоить бессознательное, верил во внутреннее единство тезиса Маркса о трансформации мира, в той форме, в которой оно осуществлялось в России до 1929 г. , и заветов Рембо "изменить жизнь".

Бретон-поэт от души верил в единство диалектического материализма и настоящей поэзии, в неизмеримые возможности женского сознания по сравнению с мужским, наконец, в преобразующую силу большой любви, презирал мелкие страстишки и пошлость.