Став посредником, показывая читателю души своих героев

Романист может быть либо свидетелем, либо соучастником, но не тем и другим, утверждает он. Постоянно определяя, объясняя героя, автор убивает его сознание, овеществляет его. "Роман — событие, изложенное с разных точек зрения"5, теория относительности, пишет Сартр, действует и в сфере художественного творчества. А присутствие Бога вводит абсолютную точку зрения, время умирает, нет ни настоящего, ни прошлого, только вечность; персонажи обращаются в неподвижные, неменяющиеся предметы, действие — в событие, требующее обсуждения.

Концентрация повествования до нескольких сцен, где персонажи торопятся выговориться, превращает роман в драму, расиновскую трагедию страсти, борющейся с долгом. А Мориак сам неоднократно повторял, что большинство его романов продолжает традицию, которая восходит к театру классицизма, к Расину. И хотя в "Конце ночи" Тереза Дескейру пытается противостоять своей судьбе, Сартр отказывается признать за ней свободу выбора.

Ее поступки — цепь взлетов и падений, притяжений и отталкиваний — предопределены. Предопределены двояко (в этом Сартр видит главный недостаток книги Мориака) — и ее характером, и довлеющим над ней Роком, Провидением. Второе объяснение, христианское, по его мнению, напрочь перечеркивает первое, художественное. Другую существенную вину католического романиста философ-экзистенциалист усматривает в том, что несвободны не только герои, но и читатель, чья творческая активность подавляется (а лишь благодаря ему, его прочтению оживает книга). Читатель вынужден отождествлять себя не с персонажем, а с авторской точкой зрения, с Богом.

Но — "Бог не художник, господин Мориак — тоже"6. Сартр восстает против поэтики, которая кажется ему несовременной, архаичной (он противопоставляет Мориаку творчество Достоевского, Конрада, Фолкнера) и, самое главное, порабощающей. В мире, подчиненном одной идее, одной цели, все отвердевает, ничего уже не может произойти, измениться.

Но вещи, поступки, слова в книгах Бернаноса, Мориака, Грина становятся символами, а символы принципиально многозначны и сопротивляются односторонней трактовке. Сартр знает, что роман — не вещи, а знаки, указующие в пустоте, но для него существует только реальность жизни и реальность литературы, третий, потусторонний, мистический мир, который только, как мы уже говорили, и придает католической литературе глубину, исчезает, и тогда, разумеется, событийный ряд предстает условным, театральным.