На московском коллоквиуме

Эта же гнетущая атмосфера подозрительности, неясных страхов, какой-то суетности воссоздана в эпизоде похорон Горького. Арагона поразили тогда слухи о возможных причинах болезни и смерти писателя: врачи, лечившие Горького, были объявлены убийцами. Не менее страшным был факт исчезновения философа И. Луппола, автора книги о Дидро. Как все связать воедино, найти "момент истины"?

Доминирующим в романе становится чувство глубочайшей личной ответственности за историю, за ее трагические ошибки даже тогда, когда для их настоящего осмысления еще не пришла пора. В романе Фужер говорит: "Почему Сталин такой недоверчивый? Я не понимаю тот мир, где подозрение — закон, и раз уж менять мир, то разве не для того, чтобы в нем царило доверие?" А герой мучается, потому что не знает ответа, не может дать оценку происходящему, убедительную для себя самого. . . Это мучается сам Арагон, не находя ответа на многие вопросы времени. Скоро стало очевидным, что в конце 60-х годов начался пересмотр линии, намеченной XX съездом партии, что разоблачение культа личности Сталина было половинчатым, что работа не была доведена до конца.

Все это усугубляло духовную драму Арагона. "Полная гибель всерьез" — не так ли воспринимал Арагон судьбу Пастернака, исключенного из Союза писателей, вынужденного отказаться от Нобелевской премии, фактически сломленного цепью невзгод и несправедливостей? Пастернак умер в 1960 г. , через пять лет опубликована "Гибель всерьез". Это был уже нравственный счет не только сталинизму, но и следующей эпохе в жизни советского общества, ряд шагов которого поэт воспринимал как трагическое крушение своей собственной жизни.