Камю понимает, что сам Достоевский не идет путем "абсурда"

Когда же после каторги Достоевский связал гуманизм с "высшим смыслом", то сделал он это ради разумного — как ему казалось — обоснования гуманизма, то есть в конечном счете ради самого гуманизма. Именно этого гуманистического пафоса Достоевского не заметил Камю. Не заметил он и уязвимости своей философии абсурда, с ее странной рекомендацией быть добродетельным "по капризу".

Потребовался катаклизм мировой войны, чтобы Камю определил, что "абсурд оставляет нас в тупике", и чтобы для него "единственно действительно серьезной проблемой" стала проблема осуждения убийства. В 50-е годы Камю становятся близки подлинные заботы Достоевского. Стремясь нащупать корни нигилизма, он в "Отказе от избавления" — главе новой книги эссе "Бунтующий человек" — анализирует "метафизический бунт" Ивана Карамазова. Камю внимательно прослеживает логику развития идей Ивана от его протеста против страдания невинных детей до философского оправдания преступления.

Философ, восклицавший в "Мифе о Сизифе": "Ну, и что это доказывает?", теперь пишет: «Тот, кто не понимал, как можно любить своего ближнего, не понимает также, как можно его убить. Иван зажат в угол между добродетелью, лишенной оправдания, и преступлением, которое невозможно принять: он разрывается от жалости и невозможности любить, он лишен спасительного цинизма, и противоречие умерщвляет этот "верховный разум"».