В пьесе "Сражающийся персонаж"

Кончается это сражение тем, что появляется коридорный, оглушает героя (а может быть, и убивает) и выволакивает его прочь. В этой пьесе, которая по меткому определению Ж. Серро17, напоминает корриду, а Персонаж здесь одновременно и бык и тореадор, Вотье обрушивает на зрителя (или на читателей) водопад слов, складывающихся в причудливые, порой взаимоисключающие фразы. Но словесный водопад, то взрывающийся истерическими нотами, то оглушающий нарочитой усложненностью определений и метафор, не столько проясняет смысл происходящей внутри героя борьбы, сколько затуманивает его.

И в более поздних пьесах Вотье "Чудеса" (1958, пост. 1970), "Мечтатель" (пост. 1961), "Кровь" (пост. 1970), имеющих более четкую сюжетную конструкцию, главным "действующим лицом" остается язык.

Он не только в значительно большей степени, чем поступки героев, выражает их настроение и состояние души, но и представляет собой некоторое странное, а потому тревожащее явление, замкнутое на себе самом, существующее вне связи с реальностью и своей ирреальностью, причудливостью будоражащее зрителя, который постоянно чувствует себя выключенным из того мира, в котором неистово сражается персонаж Вотье. Пьер де Буадефр заметил в своей "Истории французской литературы", что и капитан Бада, и Персонаж похожи, как братья, на героев "Стульев" Ионеско или "Нашествия" Адамова18. Но, согласившись с этим, хотелось бы все же отметить, что в отличие от "своих братьев" персонажи Вотье не боятся бремени ответственности, стремятся докопаться до истинной своей сущности.

Если, например, сравнить "Сражающийся персонаж" с сюжетно сходной "Последней лентой" (1958) Беккета, то создается впечатление, что Персонаж судит себя строже и нелицеприятнее, чем Крепп, который после диалога с самим собой прежним лишь укрепился в своих эгоистических побуждениях.