"Тотальный" характер двойничества в романе

Прием начинает "выпирать", порою становясь самоцелью. И все-таки "исповедь сына века", рассказ о жизни духа одного из самых сложных людей XX столетия, т. е. реалистическая основа романа, его сердцевина оказались настолько сильными, что ассимилировали, подчинили себе многие из тех элементов формальной игры, которые воспринимаются у нас как "знаки" авангардистских систем. Второй экспериментальный роман "Бланш, или Забвение" опубликован два года спустя после "Гибели всерьез". В нем как бы дублируются многие структурные принципы первого романа: лирическая основа, в которую "вмонтированы" исторические реалии, множественность "я", от лица которых ведется повествование, и т. д. Однако в "Бланш" в "эксперимент" вводятся новые условия, о которых дает представление авторская аннотация к роману.

В ней Арагон предлагает следующий "ключ" к своей книге: "Речь идет о забвении лингвистическом, о забвении в языке". Лингвистический экскурс дополняется иллюстрацией: в раковине, которую покинул рак-от- шельник, поселяется улитка, давая ей вторую жизнь. Не так ли и роман, предавая забвению одно и воскрешая другое, призван вдохнуть жизнь в "пустую раковину", "привнести в ирреальность меру реальности, стереть границы воображения". . . Возможно, основываясь на подобных рассуждениях писателя, некоторые французские критики объявили роман лингвистической структурой. Известные основания для этого есть. "Бланш" — наиболее формализованный из романов Арагона этого периода. Но принципиально важно то, что Арагон на страницах романа вступает в спор с адептами литературного структурализма, объявляя сомнительными попытки свести роман только к лингвоструктуре.

И в свете этой полемики уже не один лишь лингвистический, а философский, общечеловеческий смысл приобретает в романе образ забвения. В противоборстве двух начал и развивается роман "Бланш, или Забвение" — между лингвоструктурой и реальным повествованием о человеке и драме его существования.