Притаившийся пыл, отреченье от истины

И все-таки мрачные парадоксы и хандра Мишо не были его личной причудой, как поначалу казалось, и он — вместе со своим почти сверстником Кафкой — был бы вправе, пожалуй, бросить тем, кто его упрекал: "А не странен кто ж?" Уж, во всяком случае, не те, в чьих устремлениях и поступках он еще в 1938 г. различал дичайшую нелепицу: "У каждого человека есть лицо, которое вершит над ним суд. Разразится ли снова война? Взгляните на себя, европейцы, взгляните пристальней. В вашем лице нет ничего мирного. В нем все выдает соперничество, вожделения, ненасытность.

И даже мир вы хотели бы утвердить насилием". Через шесть-семь лет выяснилось, что Мишо бы, увы, печальным пророком. Когда же в 1943—1944 гг. увидели свет его "Песнь в лабиринте" и другие близкие к ней стихотворения в прозе, пронизанные апокалипсической жутью (они были собраны в книге "Испытания, заклинания", 1945), сам ход истории чудовищно позаботился высветить ранее загадочную и тайную природу нечисти из тягостных видений Мишо.

И в "бортжурнале души", который он вел, легко опознали уже не кошмары одиночки, угнетенного собственными бедами, а гримасы самой жизни — бреда, вдруг обернувшегося для слишком многих каждодневным бытом. Да, зеркало, имевшееся у Мишо, было особенно чутким ко всем изломам и пугающим безднам, но пенять приходилось все-таки не на Мишо. С мучительной усмешкой озаглавил он евангельским "Се — человек" свою быль о личности во времена "ночи и тумана", задавленной и исковерканной грузом унижений, принуждений и уродливых соблазнов, с лихвой отпущенных ей веком.