Патрик Модиано вошел в современную французскую литературу

Пора покончить с этим наследием романтизма". В 80-е годы он по-прежнему уверен в том, что "писатель всегда оказывается обманутым, если вмешивается в политику, лучше уж держаться истории". Но, оглядываясь назад, в недавнее прошлое, он чутко улавливает настроения своих современников: "Сегодня все чувствуют себя неустойчиво и оборачиваются к прошлому, надеясь найти в нем точки опоры. . . И чем больше я делаюсь "ретро", тем больше становлюсь современным".

Когда Модиано работал над своими первыми романами, в стране назревал политический кризис 1968 г. Но он остался в стороне от движения французской молодежь, настаивая на том, что у него нет ничего общего с теми, кто возводил баррикады в Латинском квартале. "Они выступали против семьи — у меня ее не было, против университета — я в нем почти не учился; против общества и системы,— но я так мало принадлежу им"18. Однако связь Модиано с современностью, бесспорно, существует, и она гораздо глубже, чем может показаться на первый взгляд. Создавая новую — пусть не научную, а художественную — концепцию периода оккупации, Модиано вовсе не оправдывает коллаборационизм. Этого нет не только в романах, но и в сценарии фильма "Лакомб Люсьен" (1974), часто служившем поводом для обвинения Модиано в антипатриотизме. Но он отказывается принимать систему гражданских и этических ценностей, сложившуюся в стране в первые послевоенные годы, отказывается от идеалов тех лет, впрочем, ничего не предлагая взамен, кроме пессимистического разочарования и скепсиса, и тем самым оказывается гораздо ближе к бунтарям 68 года, чем можно было бы предположить.

Тесная, хоть и не всегда явная, связь Модиано с современностью прослеживается и в его поэтике. В 70-е годы во французской критике была довольно ощутимой тенденция рассматривать его произведения как антипод "новому роману", видеть в них одну из примет возвращения к реализму. Защитников этой точки зрения привлекало то, что Модиано восстанавливал в своих правах романного героя и связную историю, изгонявшихся из авангардистской прозы.

Но главным аргументом, с помощью которого доказывалась верность писателя реалистической традиции, всегда был его язык — ясный, простой, классически прозрачный.