Иронизируя по поводу всеведения литературной критики в XX в

Его свобода, согласно Кьеркегору, проявляется в том, чтобы стать тем самым Ничем, от которого Бог в этическом плане требует Всего. Подобное положение вещей уже долгое время остается болевой точкой современной культуры. И преломляется в поэзии Бонфуа драматическим расколом между "духом геометрии" и "духом утонченности", которые Валери назвал рассудком и чувствительностью. Истоки новой философии художественного творчества Бонфуа видит в отказе от рационального отношения к слову, что ведет к торжеству идеи абсолютного молчания как предельной полноты поэтического выражения.

Задаваясь в своих поздних произведениях вопросом: "Когда началась великая немота?", поэт возводит истоки новой концепции художественного творчества с ее установкой на обретение предельной полноты выражения в абсолютном молчании к призрачному порогу между ранними и поздними романтиками. «Наверное, с Бодлера, которого при жизни и позже так часто принимали за воплощение вызова, развращения и даже лжи. Или с Рембо, который отождествлял поэзию с окончательным разрывом между мыслью и чувством, установившимся в Европе . . . Начиная с Виньи на Западе растет число свидетельств несовместимости намерений и умосостояний между "поэтами удивительными" и теми, которых Малларме называл репортерами (1а parole de reportage)». Молчание у Бонфуа не есть абсолютная немота, скорее источник музыки Вселенной.

Тишиной безмолвного берега поэт воссоздает шум прибоя, шорох песка. Безмолвие служит емким пластическим образом, наполненным звуками.