Знакомство Ролана с литературой

«Прочел «Мертвые души» Гоголя, — отмечает он в дневнике, — и переписал ту страницу, где от искусства требуется, чтобы оно было реалистическим».

В том же 1887 году Ромен Роллан написал два письма — в Ясную Поляну, «господину графу Льву Толстому, писателю».

Студент парижской Эколь Нормаль спрашивал Толстого— как жить. «Я не могу покориться безропотно неведению нравственной основы вещей; это — не жить...

Я движим могучим желанием знать, знать, как жить, и только от вас я могу ждать ответа, ибо только вы поставили вопросы, которые преследуют меня...» Роллан хотел понять, почему в своих трактатах русский писатель осуждает искусство, почему «добро» и «искусство» он считает понятиями антагонистическими. «Главное, ответьте, только ли русскому народу предназначено ваше доброе слово — или всем нам, нам, французам, всем, кто страждет, теряя надежду».

 

На этот крик о духовной помощи Толстой отозвался письмом на тридцати восьми страницах. «Дорогой брат!—обращался великий писатель к французскому студенту.— Я получил ваше первое письмо. Оно тронуло мое сердце». Толстой написал Роллану, что он осуждает не вообще художественное творчество, а фальшивое искусство господ. Ценно лишь то искусство, которое соединяет людей. По словам Роллана, Лев Толстой «не запрещал музыке звучать в сердце людей, но он не хотел, чтобы люди превращали это в ремесло или в торговлю».

Толстовский завет — объединять людей посредством правдивого, высоконравственного, человечного искусства— Ромен Роллан пронес через всю свою жизнь. По утверждению самого писателя, творчество Толстого было для него стимулом к созданию героического эпоса — «Жаи-Кристофа» и других его книг.

 ...Распахнуть окно! Впустить в литературу свежий воздух жизни! Роллан сделал выбор. Он ощущал себя певцом грядущего дня; закат старого мира не был его закатом. «Счастливы эпохи, подобные нашей!» — восклицает он. Все впереди, все предстоит свершить. «За работу, друзья!»

Еще не скоро, не сразу после «Яникульского озарения», приступил Ромен Роллан к непосредственному осуществлению своего замысла. Он долго вынашивал его в себе, смотрел, как рождается и растет его новый друг, смотрел — и не торопился делить его с кем-нибудь. «Миру я протягивал другие создания, другие свои творения. Но миру до всего этого не было никакого дела...»