Я принялся за новый роман — «Золотые решетки»

Это был третий номер «Буссарделей», серии, которая не была мной задумана заранее и сложилась сама собой, том за томом и не по порядку. «Испорченные дети» привязали меня к этой вымышленной семье и побудили обратиться к ее прошлому: таким образом я написал «Семыо Буссардель». Теперь меня тяпуло вернуться к моей первой героине — Аньес и продолжить рассказ о ней с того места, где я оставил ее в конце «Испорченных детей».
Каждый писатель, которому посчастливилось создать персонажи, наделенные хоть некоторой жизнеспособностью, испытывает такого рода потребность. Литературные критики любезно признали, что в Буссарделях я изобразил типичную семыо. Возможно, что и в Аньес я создал живое лицо.
Еще больше, чем критики, в этом убеждали меня читатели и особенно читательницы. Как-то четыре или пять лет назад в послеобеденной сутолоке благотворительного базара на площади Этуаль, где я «продавал» книги, незнакомая молодая женщина задержалась у моего прилавка и вдруг спросила: «А что же стало с Аньес во время оккупации?» Этот вопрос не мог не тронуть меня. Я не единственный романист или драматург, который убежден, что наши персонажи в конце концов начинают жить отдельно от нас самостоятельной жизнью. Естественно, мы первые верим в эту материализацию. Если б я не боялся показаться смешным, сославшись по поводу недолговечных Буссарделей на творца «Человеческой комедии», я бы напомнил восклицание умирающего Бальзака: «Позовите Бьяншона! Бьяншон спасет меня» 3. Хотя достоверность этих слов подчас оспаривается, в них заключена такая глубокая правда, что я считаю их подлинными, даже если они выдуманы.
При определенной степени жизнеспособности, которую нам удается вложить в своих героев,— и неважно, какая дистанция отделяет нас от литературных вершин,— наши персонажи начинают предъявлять на нас права и повелевать нами; мы живем вместе с ними; они навязывают нам свои желания и сопротивляются нам. Вовсе не всегда истинные романисты так уж умны, как принято считать и как они сами считают. А из очень умных писателей не всегда получаются хорошие романисты. Истинные романисты пишут больше по интуиции, чем рассудком. Часто это эмпирики.
Сколько раз мне случалось задумать для своих персоналией ситуацию, действие, поступок, которые умом казались мне логичными и яркими! Я брался за перо, описывал задуманную сцену, перечитывал ее назавтра: ничего не получилось. Это звучало фальшиво, и я не всегда мог уловить, в чем причина и в каком именно месте я сфальшивил. Я повторял свою попытку. Та же проверка — и опять неудача. Кончалось тем, что я отказывался от своей идеи. Подворачивалась какая-нибудь другая, я пробовал ее, и внезапно на бумаге это непредвиденное решение обретало жизнь, поступки и слова выходили сами собой. Назавтра, перечитывая, я обнаруживал, что это вполне может подойти. Персонаж буквально отказался сделать то, чего я добивался от него сначала, он заставил меня подчиниться своему капризу, то есть своей правде. Он знал себя куда лучше, чем я.