Я обязан своему убежищу

Я обязан своему убежищу также дорогими для меня часами, проведенными с друзьями, которые изредка приезжали, чтобы разделить со мной мое затворничество. (Я обставил комнату на втором этаже, где при случае у меня мог остановиться кто-либо из гостей.) Несколько дней, проведенных с другом в такой обстановке, сближают больше, чем частые встречи в парижской сутолоке. Я убедился в этом на опыте: помню немало значительных для меня бесед, которые велись в моем клермонском домике. О некоторых из них я писал в своем дневнике.
Именно здесь в декабре 1920 года я прочел Андре Жиду мою «Серую тетрадь», получившую его одобрение, и выслушал его незабываемые по искренности признания о первых днях его юности и о более поздних событиях, потрясших его жпзиь.
Той же осенью в Клермоне Марсель де Коппе сказал мне примерно следующее: «Твоя «Серая тетрадь» хороша, но я ожидаю от тебя большего. В тебе есть нечто такое, что присуще тебе одному. Это «нечто» трудно определить, но оно, бесспорно, существует — все твои друзья единодушны в этом. Твой склад ума, тон, особенности мысли и способ ее выражения — короче, все то, что тебе присуще,— я всегда чувствую в твоей речи, в твоих письмах и никогда не замечаю в твоих произведениях. Когда ты как романист берешься за перо, усилия, которые ты затрачиваешь на технику и отделку — у тебя к ним чрезмерное пристрастие,— заглушают некоторые твои природные данные, и это делает твои вещи несколько банальными. Прочитав твою «Серую тетрадь» — а я отношусь к ней хорошо,— я подумал, что это мог бы написать и какой-нибудь другой человек, достаточно умный, наблюдательный, имеющий некоторый жизненный опыт, владеющий стилем и достаточно трудоспособный. Это отсутствие истинного своеобразия, отсутствие искры удручает меня, так как я знаю, причина тут не в недостатке индивидуальности, а в том, что ты отказываешься от естественного выражения своей личности». (Эта оценка произвела на меня глубокое впечатление. По правде говоря, высказанная в ней мысль и потом часто беспокоила меня.)
В феврале 1921 года Гастон Галлимар, который в течение двух дней терпеливо слушал то, что я ему читал, сказал мне с прямотой, свойственной настоящей дружбе: «Зачем ты так усердно работаешь над своим стилем? Может быть, сказывается влияние некоторых наших друзей из НРФ? Ты был поражен их мастерством и простодушно вообразил, что трудом можно достичь того же. Но как бы ты ни бился, стилистом ты не станешь. Твои достоинства в ппом. Прими себя таким, каков ты есть. Пойми, твое творчество достаточно содержательно, чтоб не нуждаться в подобного рода стилистических поисках. Только естественность, непосредственность, простота позволят твопм романам обрести совершенную художественную форму. Предоставь другим стилистические ухищрения, синтаксические дерзания, погоню за ориги-нальными эпитетами. Даже если твои находки удачны, чувствуется, что на них затрачено слишком много усилий. Поверь мне — твой замысел содержателен, глубок, это главное в нем, удовольствуйся же простым, ясным и неброским стилем... Теперь о портретах твоих героев. Ты видишь их так хорошо, что ничто в их физическом и духовном облике не ускользает от тебя. Поэтому ты считаешь обязательным дать читателю их полное описание с головы до пят, не забывая ни одной детали. Зачем? Когда они заговорят и начнут действовать, читатель сразу увидит их во всей сложности. Эти подробные описания, которые дались тебе очень нелегко, лишь замедляют действие, утяжеляют повествование. Твои иллюстрации излишни — кажется, что они приколоты к тексту булавкой.