Урон Ромена Роллана

Главное, подливное значение творчества Роллана — это горение, излучаемый им великий свет. Это вера в возможность совершенствования человека, уверенность в конечной победе добра.

Мартовским вечером 1890 года на одном из римских холмов стоял молодой француз. Он смотрел на рассти-лавшуюся перед ним панораму Вечного города. Омы-ваемый равнинами Кампаньи, Рим пламенел в лучах за-ходящего солнца. Юноша грезил наяву. «Вдруг глаза мои словно раскрылись. Я увидел издалека свою страну, свои предрассудки и самого себя. Впервые я осознал свое существо, свободное, обнаженное. Это было озарением... Я затруднился ;бы четко определить, что охватил в ту секунду мой взгляд, но впоследствии, на протяжении своего пути, сколько раз узнавал я все до мельчайших подробностей!..»

 Француз двадцати четырех лет от роду изучал в Риме историю итальянской оперы. Мечтательный, замкнутый, он беззаветно любил музыку, литературу, восхищался античными храмами и полотнами мастеров Возрождения. Понимание своей эпохи приходило к нему подчас довольно сложными дорогами: через осмысление культурных ценностей прошлого. Впитывая традиции европейского искусства, он открывал в них сокровища мысли и подвига. Этот застенчивый искусствовед меньше всего мечтал об академической карьере; он обладал неукротимым темпераментом борца. Его звали Ромен Роллан. Имя это еще не было знакомо соотечественникам. Он только готовился к битвам за искусство нового типа. 

Начало главной из этих битв было положено в тот весенний вечер на вершине Яникульского холма. Здесь впервые был им провиден «Жан-Кристоф», здесь задумал он дерзкую книгу, которая стала вызовом буржуазной «ярмарке на площади», гимном творчеству и созиданию. Воздействие «Жан-Кристофа» на французскую литературу века нелегко оценить в полной мере даже сейчас: оно еще далеко не исчерпало себя. Поэтому книжка очерков о французских писателях — наших современниках— и открывается этим литературным портретом Ромена Роллана, художника, начавшего свой путь в прошлом веке,— художника, устремленного в грядущее.

Чем же была подготовлена мгновенная вспышка внутреннего света, о которой вспоминает Роллан? Первые истоки «озарения» восходят, пожалуй, к детству писателя. А отблескам его суждено еще долго вспыхивать в литературе Франции, да и не одной только Франции.