Учитель Робер Бордас...

В этой фигуре отразилась вся противоречивость Франсуа Мориака. Бордас — единственный человек, сумевший найти ключ к душе маленького уродца, увидеть в мальчике и способности, и гягу к знаниям, и робкое ожидание ласки. Бордас мог изменить судьбу Гийу — и не сделал этого.

Он отвернулся от ребенка, «выгнал, словно бродячего пса, которого впускают в дом лишь на минуту». По существу, Бордас оказывается виновником самоубийства Гийу, и раскаянье в содеянном приходит к нему слишком поздно.
Франсуа Мориак рисует учителя фанатиком, для когорого главное в жизни — общественные категории и который не видит за ними живых людей с их каждодневными страданиями. Очевидно, именно эти черты представляются Мориаку наиболее типичными для социалиста (или коммуниста? Вспомним, что действие повести происходит вскоре после первой мировой войны, вероятно, еще до образования коммунистической партии в стране).
Итак, социалист Бордас, приходя к осознанию своей неправоты, по воле автора приближается к христианской правде, для Мориака самой высокой и чистой... Но примечательно и то, что способным понять душу загнанного зверька, открыть человеческие черты в ребенке оказался у Мориака именно Бордас, представитель демократических кругов. В связи с этим нелишне вспомнить, как настойчиво проводит Мориак в своей повести противопоставление двух семей, двух укладов, двух миров.
Вот так и воюют друг с другом в книгах Франсуа Мориака, сплетаясь в единую сложную ткань, правда жизни и оглядка на католические схемы.
Нелегко определить политические позиции Мориака. Так, тот самый Франсуа Мориак, который под псевдонимом Форез в годы войны клеймил в своей «Черной тетради» предателей Франции, коллаборационистов и петеновцев всех мастей,— после войны проповедовал милосердие к тем же петеновцам от политики и от литературы, изза чего и вышел в 1948 году из Национального комитета писателей. «Мы верим в человека! — пишет он в годы войны.—...Мы верим даже этим буржуа, этим посредникам по куплепродаже всяких съедобных и несъедобных вещей, мы верим, что и они закрывают глаза и сжимают кулаки, проходя по площади Согласия и видя их (ято всегда видел их сквозь туманную пелену слез), их, эти флаги, где свастика — точно сытый, налившийся кровью паук...» И тогда же: «Только рабочий класс верен Франции». И призывает к сотрудничеству с партией рабочего класса — с коммунистами. Но сразу после войны Мориак начинает ратовать за прощение предателей. Мориак всегда против войны, об этом он не устает говорить и писать. Но иные виновники подготовки новых войн находят нередко в лице Мориака своего защитника. Несколько раз Мориак вступал в общество французско-советской дружбы и несколько раз выходил из него. То он требует освободить из тюрем левых политзаключенных, то — почти в тех же словах — настаивает на снисходительности по отношению к «ультра».
Столь же нелегко обнаружить хоть какую-то поступательность в творческом развитии Мориака. Перед нами движение по своеобразной — и не всегда восходящей— спирали. Кажется, писатель владеет более или менее законченным комплексом готовых идей, симпатий, антипатий, стилевых приемов, языковых навыков, прочно закрепленных в его творческом сознании,— и в разное время выдвигает на поверхность тот или иной из этих элементов, запрятывая остальные подальше до поры до времени.