У поэзии как таковой сфера иная: наслаждение.

Наслаждение это двоякой природы; подчас оно обусловлено органическими достоинствами использованного материала: либо специфическим звучанием слова, либо связью различных звучаний, либо мелодической линией фразы, либо явными или подспудными значениями, которыми каждое слово и каждая строка окрашиваются в зависимости от их расположения, либо же тем порядком (назову его третьим измерением), в каком эти значения предстают перед нами, то выделяемые, то сокрытые.
Наслаждение другого рода порождается самим объектом, явленным взору художника,— той эмоцией, которая заставила пробудиться его искусство и которую в свой черед он пытается нам внушить надлежащими средствами. Эмоцией, вызванной, скажем, любовью, борьбой, жалостью, смертью, опьянением и так далее.
Но только...
Но только, как говорится в Евангелии, «мы пели, но вы не плясали» Все эти эмоции, общие для всего человечества,— нужно не только их пережить, но и заставить нас переживать их. Необходимо сперва найти «слово» — магическое «слово». В этом все дело. Как бы ни старались поэты XVI века описать нам прелести своих возлюбленных, мы остаемся, несмотря на предельное их усердие, холодными как мрамор. Слишком уж они нарочиты! Катуллу, Вергилию достаточно было строки, даже полустроки... Готово. Чары подействовали. Струны на деке натянуты. Смелее, поэт! Мы внимаем.
Пытаясь очертить рядом соображений сверхсложный и загадочный предмет, я принимал до сих пор во внимание лишь самый существенный элемент: вымысел. Ибо всякий язык есть вымысел. Между любым объектом, любым тактом, чувством, действием и их звуковым или графическим воспроизведением не существует, по видимости, никакой связи (хотя я лично, вместе с Платоном, убежден в обратном). Итак, в распоряжении художника — набор условных знаков, подменяющих действительность и призванных служить ему для работы. Он должен использовать их, дабы сообщить своему слушателю или читателю определенный образ действительности, руководствуясь той или иной целью: в попытке воспроизвести с наивозможной точностью событие либо объяснить его через причины, установив их связь и воззвав к пониманию. Но почему же не обращаться непосредственно к чистому воображению, одушевляя сырую канву и даруя нашим весьма скудным чувствам картину, обогащенную тем, что возможно? Повседневная жизнь на каждом шагу являет нам, таким образом, зачаточные сюжеты, здесь и там пробуждая в устремленном внимании всевозможные отзвуки и обертоны, каковые поэт, необходимый и требуемый (если видеть в нем создателя и творца, согласно этимологии слова), призван по-своему дополнять. Это — поприще эпопеи, а в наши дни — романа. Эпопея, как и роман, есть повествование о совокупности событий, связанных не только законами динамической или моральной причинности, но и законамп равновесия и тайного родства, подобно тому как на полотне живописца некий синий фрагмент настоятельно требует желтизны в другом месте. Все движется своим чередом, в определенном направлении к определенной развязке, так, чтобы с последним ударом гонга, когда повествование станет единовременным в каждом из своих моментов, явить нашей мысли нечто вроде застывшей параболы.