СУДЬБЫ СОВРЕМЕННОГО РОМАНА

Читатель, конечно, знает, что такое бой быков. Даже если он и не посетил это зрелище лично, он все равно имеет о нем некоторое представление — по фильмам, рисункам, книгам. Но есть книга, из которой о корриде вы узнаете нечто совсем неожиданное.

Обезумев от ужаса, по арене мечется окровавленный человек. По пятам за ним гонится его мучитель и палач. Это — огромный бык, выполняющий труд матадора. Он не торопится нанести своей жертве последний удар; свирепая игра доставляет ему явное удовольствие. С трибун к копытам матадора летят цветы. Разодетые попраздничному коровы восторженно мычат, они возбуждены любимым зрелищем. Кроме того, они предвкушают еще одно, чисто гастрономическое наслаждение: котлетки из свежей человечины. Человек на арене еще жив, еще увертывается от ударов. Но он знает, что конец неминуем и близок. Коррида, бой людей...
Эта жестокая притча о поменявшихся местами участниках корриды завершает роман Элен Пармелен «Быкматадор», Аллегория здесь —отнюдь не шутка, в ней философия истории, исповедуемая автором.
Роман «Быкматадор», вышедший в Париже в 1959 году, передает атмосферу современной ему французской действительности. В нем говорится об угрозе ядерной войны, дамокловым мечом нависшей над человечеством, о колониальном разбое французской буржуазии в Алжире, о делах, разговорах, мыслях, досугах парижского литературного света, издателей, романистов, драматургов. И из всего этого пестрого материала вырывается ведущая тема — тема человеческой разобщенности, нелепости и горечи существования.
Все стремительнее темп будней, мчатся с кинематографической скоростью автомобили, гигантский экран синерамы болезненно вздрагивает под напором мечущихся по нему теней, гонится за счастьем человек, гонится за своей — чаще за чужой — любовью, за сенсацией для сегодняшнего ночного выпуска газеты, за сюжетом для нового романабоевика, за такси, в котором сидит соперник, гонится за выгодным знакомством, за собственной тенью, за вчерашним днем, за прошлогодним снегом. Погоня, погоня, погоня; человек одинок, одинок, одинок; он жертва, жертва, жертва; жизнь нелепа, нелепа, нелепа. Мотив этот заползает в уши, отравляет кровь. Читатель втянут в бешеный темп. Он ошеломлен калейдоскопом сцен, мелькающих перед его глазами. Секунду назад вместе с персонажами романа мы толклись в парижской толпе, но вот уже перед, нами сказочный дворец восточного владыки. Мир аллегории внезапно наплывает на столичный пейзаж, и картина блестяще проведенной полицейской операции (из толпы — с ловкостью фокусника — выловлены и препровождены в участок рабочие алжирцы) сменяется медлительными лебедями, томными ориентальными принцессами...