«...Спокойствие — душевная подлость»

Эти слова Толстого помогают выявить зло. Поскольку литература — это вечное осознание нового, то усиленный интерес к самому себе, к сладостным мукам собственного внутреннего мира или к находкам чисто формального порядка — ох, уж эти романы, написанные от третьего лица! — чаще всего оборачивается лишь одним из способов бегства от жизни. В этом повышенном интересе — страх перед жизнью и перед миром, в котором мы слиты со всем окружающим, в котором мы существуем, который нас пронизывает и перед которым мы в ответе. А не дезертирство ли?
Само собой разумеется, всякий художник волен выбирать себе тему и в свойственной ему одному манере воплощать ее — это- так же естественно, как и то, что яблоко надает на землю. Реверди, кричащий от отчаяния, обессиленный пульсацией собственной строки,— бесспорно, большой писатель. Не обязательно было умирать, чтобы об этом узнали. Равно как и Антонену Арто 2. И тот и другой просто не могли писать иначе. Каждый поет то, что у него на душе. Все это верно. Но как не увидеть, что зло не в тех, кто не желает восторгаться лишь исключительным, индивидуальным, патологическим,— всех этих любителях эффективных воплей, чье безразличие к человеку укрывается за дешевой ширмой.
Человека они любят. С обнаженными нервами. Безумного. Они не любят человека, работающего бок о бок со своими братьями. Перед эпопеей у них опускаются руки. Как раз этот-то интерес ко всему исключительному и приводит их к тому состоянию покоя, которое так резко осудил Толстой.