Слово «классик» пишешь не без колебаний

Действительно, если по отношению к классикам, уже выдержавшим испытание временем, существует известное согласие, можно ли возвести в этот ранг заранее?
Классик — это тот, кого читают и изучают в классе, в чьих произведениях черпают хрестоматийные отрывки. Но этого мало. Ведь и в этом плане имена появляются и исчезают, вкус потомков нередко суров.
Существует, однако, строгость языка и мысли, которая не должна бы обмануть. Жана Прево можно предложить для чтения нашим школьникам, нашим студентам. Я говорю не только о его трудах, подлежащих изучению и преподаванию, о его «Бодлере», «Творческом созидании у Стендаля» и т. д.... я имею в виду множество фрагментов, отрывков и страниц, которые моячно выбрать для детей и подростков в его произведениях, чтобы научить по ним родному языку, пользованию родным языком, умению строить портрет, пейзаж, искусству говорить и говорить хорошо — экономно и ясно. Для молодых один из важнейших плодов чтения — это кажется прописной истиной, но об этом часто забывают — овладение языком. Читая Жана Прево, они постигнут — я цитирую его, — что «сжатость стиля это нечто большее, чем просто снятие словесных сливок, это — само искусство. Сжатость не в том, чтобы скаредничать на предлогах и артиклях, урезать каждую фразу, но в том, чтобы выделить яркую деталь, которая создает картину. Сжатость так выделяет и выстраивает главные мысли, что они сами подсказывают соединительные звенья. Избегая резюмирования и пустых повторов, она подводит к новой мысли и завершает повествование открытием новой перспективы».
В этом плане можно рекомендовать немало страниц из «Характеров», в частности те, где Прево говорит о литературе и критике. Эта небольшая главка размышлений и заметок не исчерпывает, разумеется, всего, что мы могли бы получить, если бы автор сам составлял книгу. Но и в таком виде она служит образцом, ибо совершенство письма, к которому нас побуждает Жан Прево, обнаруживается в самом примере, подаваемом им: «Истинная проза — стремительна. При первом контакте она ослепляет. Волнует она тем больше, чем больше ее перечитываешь. Здесь одна из причин того, что поначалу она неприметна». Это вполне приложимо к его собственной прозе. Любая его страница поражает плотностью письма, быстрой прозрачностью мысли. Прево враг тайны, В двоеточиях, которыми изобилует его фраза, проявляется и его стремление к краткости, и его отвращение к пустопорожней болтовне, и его постоянная забота о ясности. «В тайнах нет никакого интереса. Я неоднократно проверял верность этого суждения на человеческих отношениях [...]. Полагаю, что так же обстоит дело и с тайнами вещей». Враг тайны? Это вовсе не значит, что он враг оттенков, тонкой чувствительности, поэзии. Я без труда нахожу в «Восемнадцатилетии» портрет молодой девушки, сделанный с несравненным изяществом.
«Помнится, опершись затылком повыше ее колен, я обнаруживал узкие и чистые своды между бровями и веками, и открытие этого потайного уголка делало меня счастливее, чем любая победа; тщетно я пытался понять, какого цвета эта полосочка кожи; она была, на взгляд, нежна и переливчата, как грудь горлинки. Ласковое прикосновение любимой к моему лицу казалось прикосновением не руки, а веточки, покрытой весенней листвой».
Прозаику или тому, кто хочет стать прозаиком, следовало бы почаще перечитывать первые страницы «Братьев Букенкан» — идеальной модели введения в роман. Здесь сказано все, что необходимо знать о протагонистах, их физическом облике, душе, образе жизни. Все сказано не поспешно, но точно, с той выверенной живостью, которая необходима, чтобы заразить читателя лихорадочным ожиданием предстоящей драмы, умело заключенной уже в эти первые строки. Это искусство скорее новеллиста, чем романиста, «погруженного в толщу жизни». Но оно-то и есть самое трудное. Нередко труднее всего начать. По этим страницам можно оценить уверенность, строгость зачина.