Скорости

Пробел, простое и непосредственное приложение одного к другому двух параграфов, описывающих два события, разделенные во времени, таким образом, оказывается наистремительнейшей формой повествования, всепожирающей скоростью. Внутри пробела автор может расставить вехи, заставляющие читателя потратить известное время на переход от первого события ко второму, и, главное, обозначить известную градацию между временем читательским и временем событийным.
Простейшая ситуация — наличие рассказчика — уже подразумевает наложение одного на другое двух времен, при котором время повествования — сжатое время событий. Но как только становится возможным говорить о литературной «обработке», то есть как только мы подходим к сфере романа, приходится накладывать одно на другое уже три времени: время события, время письма, время чтения. Время письма нередко отражается в событии через повествователя. Как правило, течение этих разных времен последовательно убыстряется: нам нужно всего две минуты, чтобы прочесть сжатое изложение (которое потребовало, возможно, от автора двух часов работы) двухдневного рассказа какого-нибудь из персонажей о событиях, происходивших в течение двух лет. Мы сталкиваемся, следовательно, с проблемой организации различных скоростей внутри повествования. Нетрудно понять, сколь важны в этом смысле пассажи, где длительность чтения совпадает с длительностью того, что читается, как, например, в диалогах, отталкиваясь от которых как раз и можно выявить замедления или ускорения.
Уже в XVII веке авторы романов в письмах вводили чтение как значимый элемент повествования. Мы, читатели, потратим (примерно) то же время, что и Жюли, на чтение письма Сен- Пре2; в сущности, мы даем наш собственный камертон этому воображаемому читателю, и все остальное затем настраивается по нему.
Идеалом повседневного повествования было бы, разумеется, удержать лишь самое существенное, «значимое», иначе говоря, то, что способно заменить собой все остальное, вобрать в себя все остальное и тем самым дать возможность умолчать об этом остальном или хотя бы для начала «задержаться» на главном и «коснуться мельком» несущественного. Но такого рода параллелизм между длиной эпизода и его значимой ценностью по большей части чистая иллюзия; одно слово может иногда иметь последствия куда более серьезные, чем пространная речь. Отсюда — инверсия структур. Можно подчеркнуть значительность какого-то момента как раз его отсутствием, блужданием вокруг да около, дав таким образом почувствовать, что в ткани рассказываемого есть какой-то пропуск или нечто утаиваемое.
Все это возможно лишь при систематическом использовании временных вех — ибо только в том случае, если мы позаботимся указать, где был Пьер в понедельник, во вторник, в четверг, в пятницу и в субботу, среда вдруг окажется неким пробелом (с такого рода приемом мы сталкиваемся сейчас в детективном романе) — или при тщательном описании контуров, границ того, что мешает нам в тот или иной момент узнать подробности самого события.