Система изящных искусств. О поэзии как мнемотехнике

Поэзия — утонченное, упорядоченное и закрепленное красноречие, которое подходит для выражения всеобщих идей. Когда можно выразить мысль в предельно сжатой, предельно насыщенной, предельно впечатляющей форме, каждый стремится удержать в памяти эту драгоценную форму. Сочетание такой формы с уже знакомым ритмом и повтором некоторых звуков обеспечивает запоминание, необходимое для чтепия без книги. Если стихотворение напечатано, наслаждение притупляется. Не следует забывать, что мысль убегает, не приобретая определенной формы, пока она беспредметна; воображение перемежает ее другими словами, а то и мыслями вовсе посторонними. Те, кто не читает и не пишет,— не умеют сосредоточиться, ум их поистине теряется, едва исчезает из виду конкретный объект. Этим и объясняется, что есть немало людей смышленых и даже изобретательных, когда они имеют дело с хорошо им знакомой машиной, но обнаруживающих младенческую наивность, едва заходит речь о праве, равенстве, справедливости, счастье, страстях. Для этих детских умов, припускающих бегом из-за того только, что они не умеют ходить, поэзия — единственная опора в такого рода материях. Мы еще слишком мало знаем о памяти и склонны чересчур на нее полагаться, видя, что ребенок почти без труда повторяет все, чему его учат; надо, однако, учитывать, что он делает это бессознательно. Каждый знает по собственному опыту, что, желая припомнить какую-нибудь формулу, полагаешься на механизм памяти и что, когда мысль не справляется со своей задачей присущими ей методами, требующими конкретного объекта и досуга, она безнадежно расстраивает вербальный механизм. Поэтому затверженные максимы либо остаются мертвыми мыслями, либо человек переиначивает их по-своему. Поэзия же достаточно хорошо охраняет воспоминание от всевозможных фантазий; вряд ли человек закончит стих по-иному, чем это требуется, чтобы не нарушить ритма и рифмы. Здесь механизм памяти послушен, и мысль приобретает четкость; мнение обращается, наконец, в предмет, и мысль может узнать в нем себя. Поэзия, следовательно,— зеркало души. Можно даже сказать, что человеческое сознание дремало бы и не пошло дальше машин, не располагай оно дивной силой размеренного и рифмованного слова. Самый образованный человек наслаждается, вглядываясь в эту перспективу строк и строф, еще смутную, но уже полностью заключенную в обещании ритма. В поэтической декламации есть уверенность и некий прекрасный отрыв, некое предощущение подъема, точно в самолете, бегущем по взлетной дорожке. Ум отрывается в эту минуту от своей собственной памяти и уверенно ее судит; в каком-то смысле это движение помогает ему постигнуть свою внутреннюю жизнь, раскрепощает ее. И поскольку истинное утешение всегда сводится именно к этому — я имею в виду к тому, чтобы скинуть с плеч бремя или отринуть какой-то механизм,— поэтическая декламация может рассматриваться как своего рода испытание утешительной силы. В этом смысле поэзия может дерзнуть на многое. Вероятно, одна поэзия только и смеет говорить о смерти, ибо сообщая мыслям о смерти предметность, она их окорачивает; ум отодвигает их на дистанцию взгляда, пригвождая мощными правилами метрики. Будь, однако, осторожен, прозаик, смотри, как бы твоя проза не обрушилась на тебя.