Сердце более отзывчиво на воображаемые страдания, чем на подлинные

По словам Диогена Лаэрция, «сердце более отзывчиво на воображаемые страдания, чем на подлинные». Это любопытное и проницательное суждение цитирует Жан Жак Руссо в «Письме кД'Аламберу о зрелищах». Не стану задерживаться здесь на изощренных и, пожалуй, даже циничных обоснованиях, которые Руссо дает этому нравственному явлению. Я беру факт как таковой, можно по-разному относиться к нему, но сам по себе он бесспорен. Умы пресыщенные, опасно поглощенные лишь собственным наслаждением, вроде упомянутого персонажа братьев Гонкуров, в конце концов теряют всякий интерес к действительности и обращают внимание только на ее воспроизведение. Подобно неосторожному пловцу, который, самонадеянно удалившись от берега, оказывается во власти непреодолимого течения, они уже не могут достать дна и быстро тонут.
Я не знаю и не хочу знать, куда придет искусство, внушающее презрение к тому, что служит ему натурой. Меня не удивляет и не возмущает, что магия слов, звуков и красок находит отклик в душе, безучастной к действительной жизни. Но истинная цель искусства в другом, я жду от великого произведения двойного чуда: тронув сердца, оно должно сделать их восприимчивыми к тем картинам жизни, которые его породили.
Я уже говорил, что художник должен снова стать членом общества; теперь я настаиваю на том, что не следует судить о произведении, каким бы оно ни было, с точки зрения чистой литературы. Литература не цель, а средство. Погнавшись за призрачным журавлем в небе, можно упустить живую синицу.
А если вы мне возразите, что сам я сейчас говорю о литературе, я отвечу: «Нет, для нас литература не может и не должна быть не чем иным, как окольным путем к реальной жизни. Мы должны неустанно исследовать и оценивать взаимосвязь литературного произведения и действительности. Любой роман, уводящий нас от жизни, каким бы прелестным он ни казался,— произведение ложное и жалкое. Только с позиций жизни должны мы судить о книгах, привлекающих наше внимание».
Если вы спросите, какому виду повествования теоретически я отдаю предпочтение, я отвечу, что считаю лучшей и наиболее плодотворной художественно ту форму романа, в которой пропорционально сочетаются реальность и вымысел.
К тому же повествование, построенное на этой прочной основе, допускает многообразные решения. Я уже говорил, что автор может просто воспроизвести событие, свидетелем или участником которого он был. Но при этом существует несколько способов вести рассказ. В одном случае писатель выступает сам как рассказчик. Повествование ведется от первого лица. Это форма наиболее простая, непосредственная и подвижная, мы ежедневно прибегаем к ней в разговоре, она как бы естественна для каждого. Так написаны повести Горького «Детство» и «Хозяин», «Ребенок» 4 Валлеса, воспоминания Анатоля Франса, «Если зерно не умрет» Андре Жида и романы Марселя Пруста.