Раймон Лефевр. Заметки о романе «Огонь»

Истинная ценность свидетельства
Можно с уверенностью сказать, что когда-нибудь литературоведы приступят — если только еще не приступили — к разбору влияний, оказавших преимущественное воздействие на роман Анри Барбюса «Огонь». При этом не забудут назвать Толстого. И в самом деле, в современном мире нет ни одного образованного человека, которого бы не волновали идеи великого русского писателя. Но время между увлечением толстовством в литературе и появлением «Огня» — это своего рода апогей массового военного помешательства, который молниеносно, всего лишь за 1914 и 1915 годы, свел на нет весь наш гуманизм, смял его, потопил, как гигантская морская волна. Произведение, первым появившееся на свет после потопа Человеческого Разума, хранит глубокий след этого духовного бедствия, еще более разрушительного, нежели бедствие бойни.
Вслед за Барбюсом мы вновь возводим здание гуманизма на новой основе, более полной, более научной, более четкой.
В связи с романом «Огонь» я уже упоминал о Золя и его «Разгроме». Уместно провести и другую параллель между ними, которая еще заставит будущих критиков поломать себе голову. Тенденция романа Золя значительно более расплывчата, чем «Огня» Барбюса. В этом сказалось все различие между 1870 и 1915 годами. Золя обвиняет беспомощное командование, рисует нашествие пруссаков, разоренную землю Франции, национальную скорбь французов. Патриот, он страдает, видя унижение своей родины, и отсюда его антимилитаризм, подобный антимилитаризму коммунаров. Немецкий солдат у Золя — сильное, грубое животное. В романе «Огонь» причина всего — собственно война, самый ее принцип. Нет и намека на недовольство командованием, нет и следа патриотической скорби при поражениях — нам незачем оплакивать поражения, равно как и воспевать победы. Барбюс показал солдат такими, какими их сделала окопная война: ко всему безразличными, чуть ли не равнодушными. В атаку — в наряд, в атаку — в наряд. Единственное событие — рана, легкая или тяжелая, а то и смерть.
Этой рутины окопных будней, этого однообразного чередования, этого истощения капля за каплей не знала ни одна из прошлых войн. Война длится, вялая, непрерывная, размеренная. Ни поражений, ни внезапности, ни стремительных вылазок или нежданных побед — ничего от того трепета, который охватывает перед близостью неизвестности. Перед нами другое общество, другие нравы, громадное скопище людей, занимающихся в установленные часы установленным делом. Никакой гражданской жизни уже не существует. Впервые за вело историю войн прервалась всякая связь между мирным обществом и новым обществом убийц. Барбюс первым решился рассказать обществу нормальных людей о языке, нравах и жизни этого общества людей на передовой.