Рассказ о гибели пилота и бортрадиста

Рассказ о гибели пилота и бортрадиста, о полете несостоявшемся стал рассказом о полетах грядущих, о неукротимости воинов мирных и грозных небес...
Как и вся проза Сент-Экзюпери, «Южный почтовый» и «Ночной полет» до предела насыщены какой-то особой формой литературной энергии, удивительной страстностью— эмоциональной, интеллектуальной, художнической; соприкосновение с ними вызывает электрическую искру.

Но в жанровом отношении две эти повести более привычны, более традиционны, потому что они сюжетны. Конденсированная в них энергия находит разрешение в более или менее последовательном рассказе о событиях.
Начиная с «Планеты людей» писатель почти откажется от сюжета. Сюжетные куски, цельные и законченные вставные новеллы войдут в его прозу как части литературного организма, построенного более сложно. Интерес читателя будет теперь все больше поддерживаться не остротой событий, не динамикой последовательности и смены ситуаций, а важностью их внутреннего смысла, неожиданностью авторского к ним подхода, новизной угла зрения, под которым они рассматриваются. Сюжетное движение вольется в поток иного порядка, в движение писательской мысли, в поток образнологических построений. Это — интеллектуально-лирическая проза, философская и художественная, документальная и сюжетная одновременно. Она в чем-то сродни философской повести Просвещения, книгам Дидро и Вольтера. Но она глубоко современна — по материалу и по подходу к нему. Никакой стилизации, никакой литературности — прямодушный разговор с читателем, в котором автор видит своего товарища, видит единомышленника, во всяком случае, потенциального. Это — рассказ о пережитом, увиденном и передуманном, и размышления, не приведшие еще писателя к законченным выводам, и приглашение вместе задуматься над проблемами века. Разнородные части этой прозы естественно дополняют друг друга; здесь не чувствуется чересполосицы, потому что за любым поворотом темы — образ рассказчика, автора, лирического героя, участника или свидетеля событий, образ цельный, почеловечески симпатичный. Он — наш современник, умный, ищущий, беспокойный. Нас пленяет нота авторского доверия к нам, читателям. Доверие это тем более дорого, что оно исходит от человека интереснейшей жизненной судьбы, человека яркого, много видевшего и пережившего. Здесь та самая тональность, которая покоряет нас в «Былом и думах» Герцена или в прозе Генриха Гейне; проникнутая доверительностью, она вызывает у читателя ответное доверие — к автору, к тому, о чем он пишет. Веришь авторскому пафосу и искренности его тревоги — даже если не согласен с ним. Повествование от первого лица воспринимаешь не как литературный прием, а как единственно возможную форму непринужденного общения с читателем.
Странно было бы ставить вопрос, насколько подобный жанр «лучше» других форм и стилей прозы, насколько он «современнее». Для Сент-Экзюпери он оказался наиболее естественным и органичным. Для него этот жанр — «лучший». Так же, как для Арагона, автора романов «Страстная неделя» и «Гибель всерьез», естественно обращение к широкому эпическому многогеройному повествованию, с лирическими отступлениями и публицистическими кусками. Так же, как для Веркора, например, наиболее естественной формой современной прозы оказался жанр философского романапритчи, для Роже Мартен дю Тара — многотомная семейная хроника, вобравшая в себя социальную характеристику целой эпохи, а для Франсуа Мориака — моментальные снимки кризисных состояний души...