Призыв к сообщничеству

Призыв к сообщничеству в постижении невысказанного, приглашение читателю принять участие в акте творчества, в создании стихотворения, тайный дар причастности — все это представляется мне куда более богатым настоящей поэзией, чем мощный свет юпитеров или включенный на всю катушку звук! Я отнюдь не защитник темноты и неясности, но в еще меньшей мере я защитник читательской пассивности. Настоящий ценитель стихов, каким я его понимаю, влюблен в «мелодию тишины». Он знает, что намек, как и музыка (человек, в котором не живет музыка, замурован живьем), — тончайшая субстанция поэзии. И что Флориан был лопух.
Материал, с которым имеет дело поэт, слова, те самые слова, что так крепко потрудились на своем веку, обретают в руках лексиколога-первопроходца свою новую, таинственную жизнь, обретают скромность и обнаженность, воздушную мелодичность и изысканность, динамичность и порой бунтарскую силу, и, чтобы этого не увидеть, нужно абсолютно ничего не смыслить в работе поэта. Слова не то чтобы властвовали над поэтом — стихотворение создается сущностью поэта, его жизнью, и слова, как бы возникая из небытия, сами приходят к нему. Он их любит, он их выбирает, его наполняет радостью встреча с ними. Без человеческого тепла они теряют свой блеск. Когда берешь их в руки,, они оживают,
В наши дни стало считаться хорошим тоном крошить, толочь, дробить этот маленький сверкающий мир, этот живой микрокосм. О да, во времена атомной бомбы у людей есть занятия поважнее,, чем забавляться мерцанием жемчужин! Наилучший способ разрушить, сломать человека — поставить под угрозу его язык. «Язык, который является наихудшей условностью»,— говорил Аидре Бретон. Великие логики наших дней — это «анархисты», Разрушители с большой буквы! Мода — ибо следует называть вещи своими именами,— нынешняя мода состоит в том, что всякая поэзия должна быть прежде всего критикой поэзии; теперь, вслед за Лафоргом и риторнстами, принято издеваться над «по-попо-поэзией» или разрезать книжки на лоскутки, чтобы предложить читателю сто тысяч комбинаций александрийского стиха, каковые комбинации столь же механически выдадут вам сто тысяч вариантов содержания! Что ж, Кено имеет на это право. Однажды, когда типография переезжала в другое помещение, я зашел в стереотипный цех и восхищенно смотрел, как двое атлетического вида молодцов крушили кувалдами ненужный инвентарь! Нередко, от Маяковского до Доминика Трона, даже от Рабле и до Кено, жажда и потребность все вокруг разгромить, уничтожить — включая самого себя, но тогда кончайте, пожалуйста, самоубийством! — ярость разрушения овладевает поэтом. Если же он к тому же чудотворец, провидец, человек, предчувствующий будущее, это будущее не сулит нам ничего хорошего. Впрочем, может ли академик принимать себя всерьез? Как он будет тогда жить?..
Но остальные? Какие глубины разлада заставляют их так часто скрежетать зубами? Считают ли они себя обладателями монополии на трагическое отношение к жизни? Почему они то и дело показывают ей клыки? Что за странную радость испытывают они, выставляя каждый миг на всеобщее обозрение свои язвы и со смаком прилюдно расчесывая их? Думать о счастье считается теперь чуть ли не постыдным, чуть ли не грехом, в котором невозможно признаться. Мне возразят, что человек нашего времени, постоянно живущий под страхом смерти, с постоянным ощущением невозможности добиться радости, удовольствия, любви, с ощущением непрочности бытия, человек, живущий в атмосфере больной совести, неудач, сожалений, терзаний,— что этот человек просто не может претендовать на счастье! А если жаждать счастья и верить в него, если сражаться за него даже за миг до расстрела, — если это и есть его счастье?! Я утверждаю, что счастье— единственная цель человека. Состояние гармонии, равновесия, песни. Созвучность с временами года, с солнцем, тишиной, землей. Поиски чего-то главного в себе — того, что вовсе не обязательно является бунтом. Те, кого я люблю, укрепляют меня в моей вере. Ныне, как и вчера, Милош, Сюпервьель, Реверди, Сандрар, Рене Ги Каду составляют мне компанию вместе с Арагоном, Элюаром, Рильке, Лa Тур дю Пеном. Я всегда ощущаю нежность к Уитмену и унанимистам: