Правда, о которой следует кричать

Но в то же время и объяснять ее. Многие из наших гуру, появившихся между двумя войнами, уже пережили самих себя. У нас были мальро: Мальро здесь взят как воплощение молодого писателя, в свое время выразившего самое главное. Но кое-кто из этих гуру в вихре катастроф сбился с пути, другие замолчали. Те, кто нес в мир идеи, были взяты на подозрение. Их ближайшие последователи, пережившие бойню, спешили выплеснуть переполнявший их ужас, и оттого какое-то время печать питалась бунтом. Потом оп иссяк. Испуганная, словно неуверенная в своих целях и в своей борьбе, новая волна укрылась в классических прибежищах Византии.
Во-первых, есть прибежище Маленького Я: собственное нутро, Месье, Мадам и третий; самолюбование: до чего же мы одиноки вдвоем, до чего разочарованы! Вслед за Саган — за ее заманчивым успехом — устремляется целое поколение.
Есть и такое прибежище, как Лаборатория: давайте делать новое. Иногда новое получается, и зовется оно Бютор или Клод Симой4. Но что являет собой это новое? Только форму. И в разгроме сюжета (ну и разгром! масса невинных жертв) — бесчеловечное торжество предмета. Психологический роман умер, Мадам. Вам оставили только Натали (которая и впрямь обновила жанр, подвергнув его эрозии).
Не помечтать ли нам? Вот уже пятнадцать лет меняется мир, словно заново, возникают континенты, а Европа тем временем переживает критический возраст. Вот уже пятнадцать лет открытия сбивают нас с толку; под сомнением сама наша способность понимать; логический закон противоречия уступает место новой форме мышления. Будущее стремительно овладевает настоящим, перекраивает планету, даже чертит вокруг нее орбиты, заставляя человека, вызвавшего это будущее к жизни, вступить на путь новой эволюции, все требования которой предсказать невозможно. Огромная пропасть разверзается менаду ходом литературного развития и — пока иного названия не подобрать — развития научного. Создается впечатление, будто только оно одно находится в авангарде, и публика это знает или ощущает и ждет от нас пересмотра, перестройки, стыка с новой реальностью. Волнует ли это кого-нибудь? Литература завтрашнего дня еле-еле брезжит.
Я имею в виду Юнга. Я имею в виду «Утро магов» Пауэльса6 (но с оговоркой: у него много всего намешано). Я имею в виду некоторые зарубежные романы, такие, как «Человек, который хотел быть Богом» Хокона Шевалье, по существу отражающий проблему Оппенгеймера.
Нет, «эра подозренья» наступила не для всех сюжетов. Но подлинные слишком грандиозны: мы разлагольствуем на почтительном расстоянии от них. Нам не хватает знания, оно перешло в иные руки, не расположенные к писательству. Если молодое поколение нашей эпохи будет продолжать в том же духе, то не нам ставить ему это в вину, потому что никто не научил его ощущать присутствие будущего, подлинную новизну. Быть может, оно само наконец поймет, как ему посчастливилось? Кто в ответ на «Завоевателей» отразит в молодом романе то, что Тибор Менде назвал «концом белой опасности»; другими словами, отступление Запада, который после пяти блистательных веков возвращается ныне в свою скорлупу? Кто задумается о переходе в новое качество нашего интеллекта и возьмется за проблему «новых мыслительных структур»? Кто, не будучи причислен к любителям научной фантастики, рискнет обратиться к неизбежной космической экспансии человека, который после ста тысяч лет своего существования подошел к критическому моменту, когда он вынужден насиловать свою собственную природу и с помощью искусственной жизни искать для себя где-то в бесконечном пространстве ответы и аналогии? Кто из молодых выразит пашу ярость от того, что на пороге таких дней мы оказались вне игры, а на наших глазах к ним готовятся другие и роли распределяют уже без нас?