Поющий язык

Поющий язык, исполненный надежды даже тогда, когда он поет отчаянье, потому что он всегда носитель глубокого понимания, носитель разума, основанного на инстинкте, на восприимчивости, на жизненной необходимости, на любвп к жизни, на истине. Когда поэт призывает смерть, будем считать, что его толкает на это минутная слабость. Когда он придумывает богов, будем считать, что в этом повинна земля. А когда поэт приходит в отчаянье, когда он оказывается на пороге безумия погребенным под руинами, постараемся понять всю красоту его мужества и ту жажду жизни, которая жила в нем с рождения. Спросим себя, боролся ли он с враждебным ему миром, прежде чем тот сумел его одолеть. В какой мере поэт противился злу, был ли он сильнее, чем миллионы задавленных и угнетенных? В какой мере противостояли они злу — поэт и люди его эпохи? Это в равной степени относится к людям средних веков и Франсуа Вийопу, к людям Парижской коммуны и Артюру Рембо. И к множеству других, оказавшихся слабее, раздавленных неумолимостью будней, смятых, отвергнутых недостижимостью истины. В человеческой истории материальная нищета слишком часто влекла за собой нищету нравственную. Но Внйон и Рембо, и еще столько других, тех, кто боролся и все-таки был побежден,— Уитмен, Пушкин и Некрасов, Мицкевич и Гейне, Шелли, Нерваль, Бодлер, Петёфи и Ботев, Аполлинер, Сен-Поль Ру и Макс Жакоб, Маяковский, Лорка и Робер Деснос,— все, герои они или жертвы, все они тосковали по лучезарному свету. Они воплощают в себе образ человека, терзаемого самыми высокими порывами и самыми низменными вожделениями, изнуренного лазурью и погрязшего в трясине, покорного и мятежного, изнывающего в рабстве и мечтающего о свободе, отчаявшегося и просветленного.
Другие поэты предстают перед нами более ясными, более сильными; они кажутся нам похожими на святых; они надели на себя маску — маску мудрости; они зовутся Гомер, Шекспир, Данте или Гёте. Они царили над своим веком, и их голоса звучали так же безлично, как голоса народных поэтов, бесстрашных и безымянных, что пели на площадях. Гомер, Шекспир, Данте и Гёте — и зачастую даже Виктор Гюго, когда говорят «я», говорят от имени людей своего времени. Они — совесть своего времени, они — объективные свидетели обвинения и защиты на великих судебных процессах истории, они — гранитный фундамент прошлого и вместе с тем его, прошлого, хрупкость.
Это — великие голоса, но мы, в своей слабости, предпочитаем порой вслушиваться в другие голоса, в те, что полнее выражают непрочность нашего бытия и поэтому кажутся нам более человечными. Нам хочется видеть в поэтах людей, сходных с нами, видеть в них своих братьев, которые выражают иаши стремления и нашу жажду совершенства, но вместе с тем и наши страдания, нашу общую человеческую судьбу. Как Вийон среди нищих, как Уитмен, ухаживавший за ранеными3, как Пушкин, что пал на дуэли, защищая честь своей жены, как Макс Жакоб, который умер потому, что был евреем. Они были побеждены, и мы исполнены уважения к ним как к жертвам, но мы понимаем при этом, что с них начинает возрождаться надежда, возобновляться борьба. После голода человек не хочет, чтобы в мире был голод, после войны он осуждает убийство. Несправедливость порождает в нас стремление к справедливости.