Похоже, что дело романиста воплотить романтичное в действие

Но, следовательно, романтично не само действие, скорее уж роман определяется особым соотношением грезы и действия, поскольку в нем действие не только не разделывается с грезой, но, напротив, сообщает ей материальность. Вот почему действие реальное не может попасть в роман — даже и в том случае, когда романист повествует о действии реальном и передает его так, как сам наблюдал. Романист ни в коей мере не историк. Достаточно, чтобы действие было связано с грезой, и самое достоверное повествование теряет сходство с историей. Особенно отличается, наконец, роман от истории, когда романист и историк обращаются к одним и тем же персонажам и рассказывают об одних и тех же событиях. Следовательно, вымысел в романе — это, по сути дела, не то, о чем в нем повествуется, но аналитическая связь мысли и действия, где действие — развитие мысли. В реальной же жизни так не бывает. Следовательно, сам вопрос, достоверно ли повествование, выдуманы ли, изменены ли автором события, в значительной или ничтожной степени, совершенно неуместен, если мы ощущаем красоту или силу романа, что, в сущности, одно и то же. В романе все зиждется на человеческом, на человеческой индивидуальности. История, напротив, в силу своего абстрактного характера, сводит любое действие к внешним причинам. Вот почему в историческом произведении доминирует идея фатальности и, если его не спасает достаточно мощный ритм развития, историк склонен глядеть на мир мрачно. Роман же чужд фатальности, напротив, в нем доминирует чувство жизни, где все — даже страсти и преступления, даже несчастье — подвластно воле человека. Тем самым настоящий роман противостоит невзгодам, пробуждая милосердие, надежды и солидарность.