Поэт смотрит и чудится

Поэт смотрит, и, чудится, он смотрит одновременно и в самого себя, и на махровую вишню, и мгновениями нечто внутри него заслоняет то, что он там видит, и ему приходится выждать минуту, точно так же, как заставляет его выждать минуту какой-нибудь прохожий, заслоняющий от него на миг махровую. Может завлечь поэта и неиссякаемый аромат, источаемый сиренью из каждой ее лиловой трубочки; поэт отрывается на мгновение, чтобы потом ощутить этот аромат острее, и действительно ощущает его острее, хотя от сирени по-прежнему исходит только все тот же запах и ничего больше. И сколько бы поэт ни вглядывался в «Юношу и Смерть» Гюстава Моро ничего большего Юноша ему не скажет, его выражение не изменится. Поэт перед вещами подобен ученику, который без конца перечитывает условия данной ему задачи и никак не может их понять. Сколько бы он ни перечитывал эти условия, они не изменятся от его взгляда. И он не может рассчитывать, что получит решение задачи от самих этих условий. Пока поэт смотрит на дерево, зевака останавливается поглазеть на экипаж или витрину ювелира. Но никто, кроме поэта, который, радостно вобрав в себя красоту какой-нибудь вещи, ощущает ее таинственные закономерности, скрытые в нем самом, не сможет передать нам это очарование. Поэт же покажет нам эту вещь, приоткрыв частицу таинственных закономерностей прекрасного, благоговейно припадая к их стопам или легко касаясь их высокого чела, и эта частица в конце концов раскроет нам полностью таинственные закономерности прекрасного. Радуясь красоте, поэт находит ее в любой вещи и передает нам — стакан воды для него ничем не хуже бриллианта, но и бриллиант — стакана воды, луг ничем не хуже статуи, но и статуя — луга. Посмотрев на картину Шардепа, не просто видишь красоту трапезы горожанина, но и веришь, что в этой мещанской трапезе — вся красота, так что на драгоценности и смотреть не хочется. Зато, прочтя «Бриллиант раджи» или посмотрев на полотна Гюстава Моро, ищешь повсюду бриллианты и драгоценные камни, как нечто столь же прекрасное. И будь ты даже уверен, что прекрасна лишь естественная простота — цветы на лугах, животные в жизни,— пренебрегай ты даже предметами искусства, предоставляя наслаждение ими богачам, лишенным воображения, полотна Гюстава Моро рождают в тебе вкус к пышным туалетам, к вещам, отторженным от своего естественного изящества и претворенным в символы — к черепахам, обращенным в лиры, к цветам, обвивающим лоб, как символ смерти,— и пусть прежде ты считал, что статуя только портит луг, мешая проникнуться подлинной красотой сельского пейзажа, теперь тебе становится мила, желанна красота земли, преображенной искусством, где на фоне утесов вырисовываются статуи (как на картине Моро «Сапфо»), и тебе доставляет удовольствие видеть в живых существах некие умозрительные формы, самовластно расположенные в определенном порядке мыслью поэта, который переходит, подымается от одной формы к другой — от цветов вокруг статуи к самой статуе, от статуи к богине, проходящей неподалеку, от черепахи к лире,— тогда как цветы на тунике почти неотличимы от драгоценностей и от ткани.