Поэт не подключен к линии таинственных закономерностей

Когда поэт не подключен к линии таинственных закономерностей, связующих его воедино с любым предметом, он чувствует себя несчастным. И тем не менее зачастую это именно так, ибо всякий раз, когда поиск его рассудочен, задан внешней целью, поэт перестает быть той частью самого себя, в которой, точно в телефонной или телеграфной кабине, осуществляется его соединение с красотой мира.
Вплоть до возраста, пока эта особенность собственной натуры еще им не осознана, ему не в удовольствие все то, что именуют удовольствиями другие. Он сокрушается о своей жизни. Потом Же все его поиски счастья ориентируются на тс высокие минуты, которые только и представляются ему подлинной жизнью. Так что всякий раз, когда он дал жизнь формам, наполнив их своим ощущением таинственных закономерностей, он может умереть, подобно насекомому, готовому к смерти, едва оно отложило свои яички. И если тело поэта для нас прозрачно, если зрима его душа, то читается она не в глазах и не в событиях его жизни, но в книгах, где отделилась, чтобы пережить его бренное бытие, именно та часть души, которая стремилась себя увековечить, побуждаемая инстинктивным желанием. Поэтому поэты, видим мы, гнушаются писать о своих мыслях по тому или иному поводу, о той или иной книге как бы замечательны ни были сами по себе эти мысли; поэты не записывают ни удивительных событий, свидетелями которых были, ни исторических слов, слышанных ими от государей, с которыми они общались, хотя само по себе все это интересно и придает занимательность воспоминаниям домоправителей и поваров. Поэты, однако, приберегают акт письма для своего рода зачатия, к которому их влечет желание, упреждающее, что ему нельзя противиться. А всякие писания иного рода могут лишь нанести урон этому зачатию, хотя те, кому доводилось слышать высказывания поэтов по поводу того или иного искусства и считать эти суждения даже более блестящими, чем предмет творения этих поэтов, подчас и сожалеют, что они остались незаписанными. Однако только в поэзии выражается суть поэта, неповторимая, необъяснимая, а отсюда, очевидно, и присущее ему желание — желание воспроизводства, присущее каждому виду и вовсе не присущее отвлеченным спекуляциям, пусть на первый взгляд и более замечательным, но на самом деле, как предупреждает поэта внутренний голос, куда менее важным или, как говорится, менее личным, поскольку мысль о них лишена очарования, а писание не приносит того наслаждения, которое характерно для сохранения и воспроизведения чего-то столь же сугубо личного (духовного аналога здоровья и любви), как влечение поэта к прохладе тенистых городских скверов, или к переливам бриллианта в руках умудренного жизнью человека, или к напиткам, большая или меньшая чистота которых преображает личность и одаряет счастьем, или к маленьким городкам, где, лишь недавно обосновавшись, человек из других краев, никто даже не знает откуда, уже приобрел влияние и делает немало добра, или к давним преступлениям, казалось бы уже забытым, по еще живущим в памяти того или иного из сообщников, который внезапно появляется и, имея полную возможность подорвать вашу репутацию, сообщает новую энергию угрызениям, угасшим благодаря изменению всех привычек и лестному уважению окружающих. Иными словами, всего того, чего не увидишь, просто посетив великого человека и даже восхитившись глубиной его взора. Точно так же, как невозможно вообразить, глядя в глаза влюбленному или даже услышав из его уст: «Как она прекрасна»,— ни особой прелести этой женщины, пи грез, из которых она соткана и которые разбудили в его душе любовь к ней.