Почва теперь расчищена

В начале этой работы я определил поэзию как использование языка с определенной целью... но нужно ли говорить о цели? Скажем лучше: во имя гоночного наслаждения.
Ибо следует избегать нарочитости. Художник, пекущийся о своем мастерстве, подобен плясуну на канате, который стал бы вдруг печься о своих ногах. Музы — безгрешные девственницы, и насилие обращает их в бегство. Мою поэтическую систему можно было бы резюмировать одним выражением античной мудрости: «Не мешайте музыке». Дайте ей изливаться стихийно. Постарайтесь, чтобы она изливалась.
Язык, несомненно, способен служить непосредственно насыщению наших чувств посредством вымысла, который он сам творит. Сколько поэтов предавались с успехом описанию женского лица и тела, или пиршества, запах и вкус которого им удается нам передать, или ландшафта, битвы... не счесть... либо какого-нибудь ужасного зрелища, обогащающего своей неприкрашенностью нашу способность воображения! Внимание и восприятие уже не связаны узкой поверхностью своей прямой траектории, но, пробуждая память, увлекают в конце концов почти все наше существо. Однако главная цель в этом случае — доставляемое удовольствие, инструментом которого становится язык. Удовольствие это существует само по себе, но в описанном виде оно доставляет нам радость, сила которой значительным, хотя и не главным образом обязана языку.
Мы уже говорили, что важнейший элемент всякого искусства, каково бы оно ни было, выражается взаимосвязью. В поэзии эта взаимосвязь охватывает идеи, образы, чувства и особенно звуки, совокупно ведомые известным ритмом, подобно тому как в живописи связаны краски и линии, в скульптуре и архитектуре — объемы и пропорции, а в музыке — тембр и темп.
Поэзия многосоставна, и благодаря этой многосложности она только и доставляет слуху и сердцу слушателя удовольствие, на какое способна. Удовольствие это порождается, в сущности, посредством чувств, отданных во власть вибрации, при сближении, взаимодействии и слиянии самых разнородных идей, и оно приносит нам ощущение благостного, пьянящего и почти божественного расширения наших возможностей.
В нас одновременно ощущение световое, ощущение слуховое и пространственное, а также, прежде того и другого, ощущение духовное: покой, который боги даруют земле.
Мы воистину сами участвуем в усилии пахаря, нажимающего на рукоятки плуга, и мы слышим полый, как память, звук этих ржавых скорлуп, которые катятся под ударами лемеха. Это мы сами вспахиваем ниву прошлого, извлекая на свет разоблачительные обломки. Магия искусства наделяет мгновение вечностью.