Персонаж без знаний и опыта

Персонаж без знаний и опыта, который доверяется своему читателю (приятно видеть, как он при этом расцветает: ведь он, читатель, получил какую-то власть!), просит не посягать на его всегда сомнительную свободу, а вернуть ему уверенность в себе.
Ему приписывают какую-то историю, наделяют памятью, наряжают во все новое, на него надевают наручники, и все разыгрывается в рамках интриги или того подобия интриги, которой он подчинен в большей степени, чем она ему. Он должен сам разобраться в тех чувствах, которыми его наделяют, постараться вое- полнить пробелы: он должен спасать целое, если там начнется сумятица или если мысли творца слишком поддаются его возбуждению. Это персонаж, целиком подвластный воображению, возбудимый, предающий остальных лишь ради развития повествования...
А мы холодно вторгаемся в интимный мир другого существа. Чем мы рискуем, веря ему? Быть может, мы свидетели кризиса, быть может, перед нами часть самого себя, отданная на растерзание? А если он на меня похож? А если с ним произошло то же, что и со мной? Сделав усилие, я могу поверить, что герой — это я, но у происходящего всегда есть варианты, даже если оно и сходно.
Я хочу верить в то, что он говорит за меня. Он может подавать мне идеи, может обогнать меня, торопясь к двухсотой странице. Он не оборачивается: откуда ему взять время, чтобы и меня развлекать, и двигаться дальше? Но я не так безумен, как ты ожидаешь. Удачи тебе, мой братец, сколько тебе выпадет несчастий! Я все же более свободен, чем ты, бегущий навстречу своим невзгодам.
Если же ты оборачиваешься, то видишь автора, который рассказывает свою жизнь — свою, а не мою, который обдумывает, что тебе предложить; таким образом смешиваются три истории: моя, история героя и история автора. То, что возможно,— не всегда правдоподобно. Можно верить одному или другому, вспоминать самого себя или принимать за чистую монету переплетение сюжетов, ибо правила литературной игры могут меняться — а наша жизнь никому не кажется убедительной. О, эти прекрас-ные дни, когда мы втроем жили в рассказе! Но воображаемому всегда приходит конец, когда действительность уже никак не контролируется...
Я, читатель, защищаюсь лучше, и я никогда никого не повлек к какой-либо развязке. Я умею закрыть глаза, позволяю плести интригу и ни во что не вмешиваюсь.
Я существо особое, единственное в своем роде: ежедневно я творю свою историю, то огорчительную, то радостную. Книга так легко превращается в видимость. Выдуманные сцены сливаются с моим собственным существованием; возлюбленная, белый автомобиль, пустыня, прерия или море: я придаю большое значение своим выдумкам.
Вы спросите, кто я. Никто не видел, как я дал пощечину этой рыжей женщине или бежал к ресторану безлунной ночью.
Мне недостает изобретательности для того, чтобы продолжить начатое, моя жизнь идет своим чередом, и все-таки я воображаю — только на свой лад: мой разум предвидит, а сердце наполняется жалостью.
У меня нет никакой канвы, никакого плана, который надо развить, и все-таки я умею делать то, что мне необходимо: творить, чтобы жить. Был ли мой отец этим странствующим неудачником, а моя мать неосторожной путешественницей? Здесь автор допустил ошибку, но по отношению к кому? Ко мне? Но разве от меня зависит фантастическая активность автора и пассивность его героя? Нас трое в одном лице, это своеобразная троица — отец растворяется в сыне, сын в отце, а творец, пытаясь вдохнуть в нас жизнь, задыхается сам. Я воображаю себе реальное, а другой — истинное. Быть может, я только случай из жизни другого?
И если я приду в восхищение, может быть, я и скопирую эту историю (в которой меня поддержит идеальная, утопическая фантазия) или возьму с кого-то пример (но тот, другой, восстанавливает, а я придумываю): основа моей уверенности — чистая случайность.