Освобожденный или освобождающийся

Освобожденный или освобождающийся от буржуазной концепции, роман перестает быть иллюзионистским; он выдает себя за то, чем является на самом деле,— текст среди других текстов. Тем более в нем нет никакой выразительности: его вымысел, далекий от того, чтобы быть обозначенным именем собственным, лишь обозначает способ производства текста. И те вопросы, которые вставали перед буржуазным романом, больше уже не встают,, вернее, они радикально изменяются, получая точные ответы.
Таким образом, совершенно ясно, что для романа существует лишь одно «время» — время его написания и его публикации. «Исторические» означаемые всякого рода не могут основываться на «объективности», лежащей вне текста. Всякая «дистанция» между означаемым и означающим есть лишь мгновение в движении вымысла. «Хронологические» эффекты теперь — не что иное, как топические инструменты в динамике текста.
В иллюзионистском и «выражающем» романе читатель «про- яшвает» рассказанную ему историю как собственную или как такую, которая могла бы с ним произойти; иными словами, более или менее сознательно он отождествляет себя с персонажами либо определяет их в соответствии со своим личным опытом. Собственно говоря, эти персонажи — плод галлюцинаций. При этом отдельные неврозы здесь устраивают всех, тем более что они являются составной частью общего невроза, который создает буржуазная идеология, с ее «единствами», считающимися необходимыми и достаточными и сводимыми к игре перфорированных карт. Герой в данном случае — плод галлюцинаций в превосходной степени.
В текстовом романе явления изображаемые не исчезают вовсе, они даже активизируются, но таким образом, что читатель становится действующим лицом, а не игрушкой, находящейся во власти вымысла.
«Я» и «ты», мужской род и женский, сходные конструкции» бесчисленные третьи лица — все это плетет интригу, которая от страницы к странице осуществляет беспрестанную и развивающуюся трансформацию текста.
«Я», «ты» и т. д., следовательно, изменяются постоянно; точнее, изменяются их определения в каждый данный момент текста, который они определяют.
Проблема интриги становится, таким образом, делом только расположения и программирования: с одной стороны, следуя каким правилам (устоявшимся или изменяющимся, определенным или неопределенным) показать производство текста так, чтобы текст был на деле последовательным рассказом о своем производстве; с другой стороны, какие культурные поля открыть этому производству.