ОН ПРЕДВИДИТ, МЕНЯ ЖЕ ПРЕДВИДЕТЬ НЕВОЗМОЖНО.

На последней странице автор кончает, в то время как я продолжаю— не резюме прочитанного, а все шаги, которые мне предстоит сделать, слова, которые надо сказать. Я ничего не нарушил, продолжая идти дальше автора, влюбленного в своего героя. Он кончил, он продумал за меня не все.
Раз я читаю — я заключаю сделку; я прихожу к открытию,, что способен на все, я делаю самому себе знак: легкое приветствие, улыбка; я освобояедаюсь от всех своих забот, я могу смеяться над ними — ведь ничего не теряешь, когда отдаешь только самого себя.
В детективном романе я убиваю только с помощью посредника, я привожу в беспорядок цепь событий, присваиваю улики — я очень беспечный статист. Меня невозможно уничтожить, уподобив кому-либо,— я неприкосновенен. Меня проецируют в пространстве и во времени, сфабрикованных для определенной цели Все это разворачивается вне меня; образы, находящиеся под повышенным напряжением, оставляют во мне следы, которые быстро стираются самой моей жизнью; это как в вестернах — труп меня не интересует; кровь не течет: главное — это научиться хорошо падать, разбивая при этом стол или делая вид, что убиг наповал.
А когда я прочел в тюрьме «Красное и черное», я действительно подумал, что умру, как Жюльен Сорель. Погруженный в горестное одиночество, я полностью отождествлял себя с этим героем, он волновал меня, мешал мне жить мелко, в тесноте моей одиночной камеры; я слышал его шаги в конце коридора, я шел вместе с ним в душ. Книга приобретала новое значение; мне казалось, что я читаю о моем собственном осуждении. Меня томило предчувствие; уходившие дни были днями Жюльена, оставалось прожить несколько недель — и все. Выйдя из «уст оракула», иллюзия превращалась в правду. Автор вовлекал меня в свою историю, которая становилась моей. Стендаль казался едва ли не причиной моего заключения, и мне не хватало юмора, чтобы понять: в этот момент его утонченная игра была отвратительной ложью, поводом для описания неимоверных чувств; но ведь при всякой чрезмерности мы оказываемся во власти скрытой игры воображения. Мы твердо верим в предвестия.
Если я читаю, значит, я ответствен за мое чтение, я подтверждаю его подлинность, я оказываюсь среди привилегированных. Ради меня кто-то работал, кто-то взвешивал, что может и что не может доставить мне удовольствие, а я разрушаю книгу, потому что я отбираю у нее сущность, потому что я делю с другими эту вечно обновляющую книгу? Но если я читаю так, можно ли назвать меня просто читателем?
Смогу ли я как-то прояснить книгу с помощью своих поступков и согласовать свою жизнь с вымыслом, еще более неясным, чем она? Сумею ли ввести сказанное в неожиданно широкое русло того, что я чувствую? Угадывая при этом свое предназначение, предчувствуя то, что я сделаю, что скажу, как поступлю? Достаточно ли я вовлечен во все это той суммой, которую я заплатил под влиянием критики?