Однако она не ждет от столетия никаких выгод

Связанная собственною судьбой, свободная от всякой идеологии, она осознает себя равной самой жизни, которая не нуждается ни в каком оправдании. И словно сплошная огромная дышащая строфа, она охватывает единым объятием настоящего все минувшее — и грядущее, человеческое — и сверхчеловеческое, все планетное пространство — и пространство вселенское. Ей ставят в упрек темноту, хотя темнота эта вызвана не особой ее природой, понуждающей ее светить, но, напротив, той ночью, какую она исследует и исследовать обязуется, — ночью самой души и тайны, в которую погружено человеческое существо. Ее язык всегда противился темноте, и этот язык не менее требователен, нежели язык науки.
Итак, своей безусловной причастностью к сущему поэт связывает нас с постоянством и цельностью Бытия. И урок его оптимистичен. Он уверен, что единый гармонии правит неразделимым миром действительности. Ничего в этом мире не случится такого, что по природе своей превзошло бы диапазон человека. Самые страшные катаклизмы истории суть лишь периодические такты внутри более обширного цикла взаимозависимостей и возобновлений. И фурии, которые, высоко подняв факел, проходят по сцене, освещают лишь некий миг нескончаемо долго тянущейся темы. Созревающие цивилизации отнюдь не гибнут в закатных муках, но лишь сбрасывают кожу. Только застой опасен. Поэт — это тот, кто обрывает за нас нить привычки.
Так поэт невольно оказывается связанным и с превратностями истории. И в драме его эпохи ничто ему не безразлично. Пусть он выразит ясно для всех вкус к жизни в яростной этой эпохе! Ибо велик он и нов, — этот час, когда сызнова себя находишь. И кому же уступим мы честь нашей эпохи?
«Не бойся, — молвит История, снимая однажды свою свирепую маску, и рука ее чертит в воздухе примирительный жест азиатского божества, упоенного истребительной пляской.— Не бойся и не сомневайся, ибо сомнение тщетно, а боязнь раболепна. Вслушайся лучше в ритмическое биение, которым воздетая моя рука полнит, движущая, величие вечно творимой человеческой фразы. Неправда, что жизнь способна самое себя отрицать. Ничто живое из небытия не выходит и небытия не ищет. Но и ничто не в силах сохранять форму и меру, выдерживая непрерывный напор Бытия. Трагедия не в метаморфозе как таковой. Истинная драма века — в разрыве, которому позволяют расти, между человеком во времени и вневременным человеком. Человек, озаренный на одном из склонов,— должен ли он на другом померкнуть? И его ускоренное созревание в обществе без общения — не окажется ли оно созреванием ложным?..»
Неделимый поэт призван свидетельствовать среди нас о двояком призвании человека. А это значит — восставить перед разумом зеркало, более восприимчивое к его духовным возможностям. Это значит — воззвать в гуще века к человеческому назначению, в большей мере достойному человека исконного. Наконец, это значит — с большей отвагой вливать многоликую душу в циркуляции мировой духовной энергии... Рядом с энергией атомной — достаточно ли для целей поэта его скудельной лампады? — Достаточно, ежели о скудели не забыл человек.
И к поэту нет больше требований, если он воплощает больную совесть своей эпохи.