Очерк под названием «Приход медиумов»

В очерке под названием «Приход медиумов», где говорилось об опытах Робера Десноса, я счел нужным рассказать о том, как мне самому приходилось «сосредоточивать внимание на более или менее отрывочных фразах, которые в полном одиночестве, на пороге сна становились доступными разуму, хотя невозможно было определить их исходное назначение». Незадолго до того я решился испытать поэтическую судьбу с минимумом возможностей: движимый устремлениями, тождественными моим нынешним, я в то время, однако, доверялся медлительности вызревания, что позволяло избегать ненужных общений — общений, изрядно меня пугавших. То было целомудрие мысли, которое в какой-то мере свойственно мне и поныне. Под конец жизни я, без сомнения, приду к тому, что с трудом смогу изъясняться как принято, находить оправдание своему голосу и своим считанным жестам. Достоинство речи (письменной особенно) заключается, думалось мне, в способности изумительно уплотнять изложение (коль скоро таковое имелось) немногочисленных фактов, поэтических или других, которые я полагал в основу. Я подозревал, что и Рембо действовал не иначе. Я строил последние стихотворения из «Горы благочестия», одержимый заботой о многообразии, заслуживавшей лучшей участи, иными словами, мне удавалось извлекать из пропущенных строк этой книги выгоду необычайную. Эти строки были сокрытием мыслительных операций, которые я считал нужным утаивать от читателя. В этом не было с моей стороны никакого обмана, но лишь страсть к внезапности. Я обретал иллюзию какого-то потенциального соучастия, в котором нуждался все более. Я лелеял слова с чрезмерной истовостью—во имя пространства, которым они окружают себя, во имя точек их соприкосновения со множеством прочих слов, которых я не произносил. Стихотворение «Черный лес» знаменует именно это состояние духа. Полгода ушло у меня на эту вещь, и я не солгу, сказав, что не отдыхал ни единого дня. Но задето было мое самолюбие, которым — меня поймут — я тогда обладал в избытке. Я люблю эти дурацкие признания. В ту пору пыталась утвердиться кубистическая псевдо поэзия, но она вышла обезоруженной из головы Пикассо; я же считался утомительнейшим существом (каковым считаюсь поныне). Впрочем, я догадывался, что в поэтическом отношении стоял на ложном пути, и старался, как мог, спасти положение, обрушивая на лиризм стрелы формулировок и наставлений (феномену Дада предстояло осуществиться в недалеком будущем) и делая вид, будто добиваюсь перенесения поэзии в область рекламы (я утверждал, что мир завершится не прекрасной книгой, но прекрасной вывеской для небес или ада).